Гефель застонал. Клуттиг принялся хлестать его по лицу и не переставая вопил:
– Кто еще? Называй имена!
Райнебот некоторое время не мешал, затем отстранил обезумевшего Клуттига и внушительно сказал:
– Говори, Гефель, не то будешь болтаться на веревке, пока не позовешь мамочку.
Теперь Гефель знал, чего от него хотят, но знал также и то, что его ожидает, если он будет молчать. Он собрал все свои силы и со стоном отвернулся, стараясь преодолеть душевные муки. Райнебот следил за борьбой, отражавшейся на лице Гефеля, и, когда ему показалось, что кризис близок, он кивнул Мандрилу:
– Вздернуть!
Словно адское пламя обожгло Гефеля. Он издал протяжный крик. Страх перед ужасной пыткой как бы обнажил его и, казалось, содрал даже кожу. Задыхаясь от крика, он изо всех сил упирался, когда Мандрил потащил его к окну. Перебросив веревку через оконную решетку, Мандрил уже хотел потянуть за конец, но Райнебот остановил его. Заглушая крики Гефеля, он заорал:
– Назови двух! Назови одного, слышишь, только одного! Ну! Говори!
Райнебот выждал несколько секунд. Сейчас страх прорвет плотину воли и затопит ее.
– Ну, живо! Говори!
Но Гефель не слышал его. Он кричал, судорожно мотая головой. Тут Мандрил рванул за веревку.
Руки Гефеля вздернулись вверх, плечевые суставы затрещали. Он повис!.. Его крик перешел в свистящий звук. Напряженные до предела мышцы затылка затвердели, как железо, натянутая шея окаменела. Прикрутив веревку к решетке, Мандрил бросился на Кропинского, испуганно забившегося в угол.
– Я ничего не знать, – рыдал он.
Его связали, подтащили к окну и вздернули рядом с Гефелем. Оба истошно вопили, Райнебот знал, что за этим последует.
Больше двух минут редко кто кричал, силы человека иссякали, их хватало лишь на детский писк. Клуттиг, подбоченясь, стоял перед подвешенными, мигая воспаленными веками. Пока оба кричат, говорить с ними бесполезно, они все равно ничего не слышат. Надо подождать. Мандрил закурил сигарету.
Трое эсэсовцев вели себя так, словно производили научный опыт. У Гефеля голова упала на грудь. Он теперь лишь хрипел. Пора!
– Слушай, Гефель! Мы сейчас тебя отвяжем. Но если ты не скажешь, что тебе известно, будешь болтаться до тех пор, пока не превратишься в паяца. – Райнебот подошел к Кропинскому. – Это относится и к тебе, поляк!
В подкрепление своей угрозы Райнебот схватил обоих за пояса штанов и стал дергать. При каждом рывке, который, казалось, на центнер увеличивал вес висящего тела, Гефель и Кропинский пронзительно вскрикивали. Оба были бледны, как смерть. Райнебот сопровождал эту дьявольскую игру любезными словами:
– Вы сейчас убедитесь, что мы не изверги, мы вас отвяжем. Советую выказать нам свою благодарность.
По его знаку Мандрил отвязал веревки, и оба несчастных рухнули на пол.
Райнебот вопросительно посмотрел на Клуттига, тот кивнул в знак согласия. Мандрил прислонил узников к стене в полусидячем положении. Райнебот носком сапога приподнял свисавшую голову Гефеля.
– Что ты знаешь про Кремера?
Гефель не открывал глаз. На миг он даже почувствовал облегчение от того, что его подбородок покоится на носке сапога.
Райнебот немного подождал, потом отпустил его голову, и она опять упала на грудь.
– Хорошо, начнем с другого конца. Что ты можешь рассказать о себе самом?
Тишину ожидания, длившуюся несколько секунд, нарушил Клуттиг. Бросившись на заключенных, словно футболист на мяч, он бешено заревел:
– Говорите, негодяи!
Райнебот, будучи умнее и выдержаннее, сделал Клуттигу знак пока не вмешиваться. Он склонился к обоим:
– Слушайте! Мы оставим вас в покое. Но мы скоро вернемся. Отдышитесь пока, хорошенько подумайте. Либо вы расскажете нам, что мы хотим знать, и останетесь живы, либо мы повесим вас по-настоящему, и тогда ваш малютка останется без добрых дядюшек. – Он выпрямился и насмешливо произнес: – Пойдемте, господа! Пациентам надо дать время подумать.
В замке злобно проскрежетал ключ, свет погас.
Благодетельна была ночь: спокойствие и тишина парили бесшумно над двумя страдальцами, исцеляя их. Фёрсте больше не прислушивался, он знал – их оставили в покое до утра.
Он заснул. Но в камере неподалеку от него началось перешептыванье, такое тихое, что даже воздуха не шелохнуло.
– Какие имя они хотеть знать от нас?
Гефель не ответил. Поддерживая друг друга, они поднялись и прислонились к стене, чтобы в мокрой одежде не замерзнуть на ледяном цементном полу.
– Ты не хотеть мне сказать? – вскоре опять спросил Кропинский.
Гефель по-прежнему молчал. Он опустил голову и был рад, что Кропинский в темноте не может видеть его лица. Вопросы товарища, точно лемехом, врезались в сознание Гефеля и пластами выворачивали его вину. Душевные муки сливались с муками истерзанного тела. Воля Гефеля крошилась, как хрупкий камень. И зачем он увлек за собой в эту бездну Кропинского! По его вине невиновный должен пройти с ним через все муки и вместе с ним принять неминуемую смерть. Из этой камеры не было другого выхода.
Думая, что он попал сюда из-за мальчика, Кропинский спрашивал, почему из них хотят выжать имена, не имеющие отношения к ребенку.
