– Надо рискнуть, – сказал Шюпп, – и вызволить их из карцера.
Кремер недоверчиво рассмеялся:
– Как же ты это устроишь?
– Через Цвайлинга!
Шюпп, видно, продумал это. Кремер покачал головой:
– Этот пес и упрятал их туда.
– Знаю, – кивнул Шюпп. – Пиппиг мне рассказал. Вот потому и надо попытаться. В штрафной команде ведь уже раз удалось.
Однако это не убедило Кремера.
– Там было совсем другое, – ответил тот.
Несколько лет назад группа политических заключенных из-за провокации, подстроенной уголовниками, попала в штрафную команду и была освобождена оттуда лишь благодаря солидарности товарищей в лагере. Несмотря на возражения Кремера, Шюпп упорно настаивал на своем. Он аж заерзал на стуле:
– Цвайлингу нужны лазейки и тут и там, а сам он хочет оставаться в стороне. На этом нужно сыграть. Я поговорю с Пиппигом, он сумеет подобрать ключик…
На миг в Кремере поднялось отвращение. Он был не против того, чтобы использовать эсэсовцев, когда требовалось отвести опасность от товарищей, – к этому уже прибегали в случае со штрафной командой. Тогда товарищи попали в беду благодаря проискам уголовников. Теперь же именно из-за эсэсовца Гефелю и Кропинскому грозила гибель. И с этим доносчиком придется… Противно! Однако ничего не поделаешь – нужно подумать и об этом варианте. Начальник лагеря и Клуттиг вечно враждовали. Клуттиг мирволил уголовному отребью, а начальник предпочитал политических. Если бы удалось подогреть эту вражду с помощью Цвайлинга…
Кремер не сомневался, что у Пиппига достанет и сообразительности, и ловкости. Круглые глаза Шюппа с волнением следили за старостой. А тот что-то бормотал, водя ребром ладони по столу.
– Ладно, только действуйте осторожно! – наконец промолвил Кремер.
После разговора с Шюппом Пиппиг проникся надеждой через Цвайлинга помочь друзьям. Он выжидал случая завязать с гауптшарфюрером беседу. Такой случай представился.
– Что-нибудь узнали про доносчика? – спросил однажды Цвайлинг Пиппига, когда тот принес ему в кабинет какую-то ведомость.
– Нет, гауптшарфюрер. Вероятно, ничего и не удастся узнать.
– Почему же? – Цвайлинг облизнул губу.
Пиппиг был скроен из иного материала, чем доброжелательный Гефель, и смело пошел прямо к цели. Подобно канатоходцу, который осторожно и все же уверенно ставит ногу, Пиппиг выбирал слова, лежавшие на острой грани двусмысленности.
– Негодяй слишком хорошо замаскировался, – сказал он и тут же добавил: – Но мы теперь знаем, зачем он это сделал.
– Это любопытно.
– Он считает себя очень умным и хочет насолить начальнику лагеря.
– Чего ради? – настороженно спросил Цвайлинг.
Пиппиг медлил с ответом. Он лихорадочно соображал, и решение пришло мгновенно. Он уже ступил на канат, и ему ничего не оставалось, как двинуться дальше.
– Тут не приходится особенно гадать, гауптшарфюрер. Достаточно взглянуть на карту фронта.
Цвайлинг невольно обернулся к стене, на которой висела карта. Пиппиг напряженно следил за эсэсовцем, и, когда Цвайлинг снова посмотрел на него, на лице Пиппига играла многозначительная улыбка. Цвайлинг растерялся. Относилась ли эта улыбка к нему?.. Он тоже шел по канату. Цвайлинг решил продолжить игру в прятки.
– Вы думаете, доносчик хочет иметь лазейку на случай, если все повернется?
– Ясно, – сухо ответил Пиппиг.
Разговор заглох. Теперь Пиппиг должен был сделать следующий шаг.
– Если все повернется… – повторил он слова Цвайлинга и жестом показал, как это произойдет. – Но в
Цвайлинг откинулся в кресле и отозвался неопределенной фразой:
– Ну, ничего страшного, думаю, не стрясется.
Пиппига словно наэлектризовало. Цвайлинг понял намек. Теперь еще один шаг:
– Это зависит от вас, гауптшарфюрер.
Цвайлинг опять облизал губу. Он был в не меньшем напряжении, чем Пиппиг. Но эсэсовец промолчал, и Пиппиг вынужден был продолжать:
– Мы были бы рады сказать: «Гауптшарфюрер Цвайлинг – молодчина, вызволил Гефеля и Кропинского из карцера…»
Цвайлингу стало жарко: это был открытый вызов. В нем боролись противоречивые побуждения. Пока еще он защищен стеной, воздвигнутой между ним и заключенными. Но рано или поздно она рухнет, и тогда они возьмут его за горло: у тебя на совести Гефель и Кропинский!.. Однако эсэсовцы тоже были неумолимы: «или – или». Для заключенных – свобода или смерть, для эсэсовцев – борьба до последнего человека или бегство в Неведомое. У Цвайлинга не было охоты сражаться «до последнего». Предложение было заманчивым.
– Как же я могу это сделать? – неуверенно спросил он.
Победа! Пиппиг прошел по канату, и под ногами снова была твердая почва!
– Вам ведь нетрудно поговорить с начальником лагеря. Вы знаете, как высоко он ставит политических…
Цвайлинг порывисто встал и шагнул к окну. В душе его шла внутренняя борьба. Вышвырнуть Пиппига вон или согласиться на предложение?.. Ему хотелось сделать и то и другое. Но вышло это крайне неуклюже. Вдруг, повернувшись к Пиппигу, он грубо сказал:
– Убирайтесь! – А когда Пиппиг направился к двери, он крикнул: – Держите язык за зубами, понятно?
– Что вы, гауптшарфюрер! О таких вещах не болтают…
