Члены ИЛКа тоже прекратили всякое общение между собой. Единственный, с кем в эти два дня встречался Бохов, был Богорский. Вести о том, что Гефель держится, вселяли некоторую уверенность, и Бохов решил, что можно рискнуть и созвать ИЛК. Богорский согласился, и вечером члены ИЛКа собрались, как всегда, в подвале лазаретного барака. Они внимательно выслушали доклад Бохова. Ход событий стал понятен. Для Клуттига и Райнебота ребенок был счастливым поводом, чтобы нащупать невидимые нити организации. Члены ИЛКа узнали, что Гефеля и Кропинского подвергали неслыханным пыткам и что пока оба выдержали испытание «на разрыв». Только одного не знали подпольщики, что будет завтра и послезавтра…
Будущее казалось им миной замедленного действия.
Обычно совещания ИЛКа протекали оживленно, сегодня же все сидели вокруг слабо потрескивавшего огарка и почти не говорили. Затишье в лагере после ареста было обманчиво, и ему не доверяли. То, что так болезненно пережил Бохов, теперь вместе с ним переживали его товарищи.
Как тщательно велась подготовка к восстанию! Сколько было доставлено оружия и боевых припасов и с каким риском! Нередко то или иное отчаянно смелое предприятие, казалось, висело на волоске. Они обо всем подумали. Тысячи перевязочных пакетов лежали наготове в надежных уголках лазарета. Были накоплены лекарства, собраны хирургические инструменты. Ломы, ножницы для резки проволоки с изолированными ручками – все было добыто.
Были разработаны оперативные планы восстания. Боевые группы разных национальностей прошли подготовку, получили четкие задания. Лагерь разделили на секторы. Боевые удары будут нанесены в нескольких направлениях. Польские группы ударят на север, советские группы штурмуют эсэсовские казармы. Задача французов, чехов, голландцев и немцев – занять район комендатуры. Главный удар предполагалось нанести в западном направлении – для установления связи с приближающимися американцами и закрепления успеха восстания.
Были выделены отряды для выполнения особых задач. Широко разветвленная организация, невидимая, неуловимая, вездесущая и готовая ударить в любое время, возникла в результате искусной подпольной работы. Настанет час – буря грянет. Но час еще не настал, и американцы были еще далеко… А там, в недоступном карцере, изнемогал от пыток их товарищ. Достаточно одного его слова, слова, оброненного в бреду, во сне или из страха смерти, – и разверзнется земля лагеря и отдаст свои тайны. Оружие, оружие! Не успеют пятьдесят тысяч ничего не подозревающих заключенных опомниться, как на лагерь обрушится чудовищный ураган уничтожения…
Члены ИЛКа неподвижно сидели, глядя на потрескивающий огонек свечи. Бохов сдержанно и спокойно докладывал о событиях. Он рассказал, что Гефель и Кропинский до сих пор мужественно держатся. Люди слушали, их думы слились воедино. Лишних слов не требовалось. Но молчание затянулось, и Бохов начал сердиться.
– Нельзя же так, товарищи! Что вы повесили головы, черт возьми! Надо решать, что будем делать, если…
– Если! Да, если!.. – процедил сквозь зубы Кодичек. – Закопать оружие? – Он скрипуче рассмеялся. – Оно и так закопано…
– Чепуха! – буркнул Бохов. – Оружие останется на своем месте.
Он поднял кусок известки и отбросил его. Взгляд беспокойно блуждал по каменистой почве. Было заметно, что он старается овладеть собой. Сейчас не время для споров. Он повернулся к Кодичеку, погруженному в мрачное раздумье, и сказал решительно:
– В прошлый раз я уже говорил вам, что эсэсовцы нас ищут. Тогда мы посмеялись… ведь Гефель еще не был в карцере. А теперь дело серьезнее… Если он не выдержит, если не устоит… – Бохов обвел пристальным взглядом окаменевшие лица и безжалостно высказал то, что думал каждый: – Если до нас доберутся, нас ждет смерть! – Свеча тихо потрескивала. – Кое-кого из нас еще можно перебросить в безопасное место. – Все насторожились, и Бохов, вернув себе самообладание, продолжал: – Например, отправить с этапом в другой лагерь. Там нетрудно затеряться… – Воцарилось тягостное молчание. Наконец ван Дален сказал:
– Не может быть, чтобы ты говорил это серьезно, Герберт!
– Серьезно, подумайте, – настаивал Бохов. – Гефель знает членов ИЛКа. Стоит ему назвать хоть одно имя…
Ван Далей повел плечами.
– Тогда этот один должен будет умереть.
– А если он назовет всех?
– Тогда умрем все, – просто ответил ван Дален.
Бохов покачал головой.
– Кто хочет отправиться с этапом? – спросил он.
Прибула ударил кулаком по колену и тихо сказал:
– Ты хочешь делать нас трусы?
Вопрос прозвучал, как крик. Бохов ответил не сразу, но необычайно спокойно:
– Мой долг, товарищи, спросить вас. – Он опустил глаза. – Я тоже виноват в том, что так все случилось. – Его голос показался каким-то странным, и все удивленно взглянули на него. Он сжал губы. – Я оставил Гефеля одного, – еще тише продолжал он. – А должен был, не откладывая, заняться им и ребенком. Я… этого не сделал.
Это было исповедью. Один только Богорский понял ее смысл. Риоман кашлянул.
– Камерад Герберт, – ласково сказал он, – ошибка, но не скажи про вина.
Бохов взглянул на француза.
