– Наплевать! – заорал Клуттиг.
Райнебот отобрал у него список.
– Приказ надлежит выполнить осторожно и умно, господин помощник начальника!
– Вот как, – гаркнул Клуттиг, – значит, тайком, тихо и мирно…
– Вовсе нет, – с сознанием превосходства промолвил Райнебот. – Все надлежит сделать строго официально. Список направляется в канцелярию совершенно официально. Понятно, господин помощник начальника лагеря? Все упомянутые заключенные завтра утром должны явиться к щиту номер два, – Райнебот прищурил один глаз, – их отпускают, you understand, mister?[10] Пароль – «родина»! Автомашины – конвой – лес – залп – все!
Райнебот вложил список в вахтенный журнал.
– Со всей осторожностью и умом – так хотел наш дипломат.
Клуттиг, признав и на сей раз, что молодой комендант хитрее его, не удержался от ядовитого замечания:
– Ловко же ты приспособился к дипломату!
– Ничего подобного! Просто я со вчерашнего вечера стал немного умнее, – как всегда, вывернулся Райнебот.
Затрещал телефон.
Требовали Клуттига. Райнебот передал ему трубку.
Звонил Гай. Райнебот стоял возле Клуттига и слышал все, что говорил гестаповец. Тот заявил, что больше не хочет заниматься розыском ублюдка. Один из мерзавцев ночью ускользнул у него из рук: взял и подох. Остальной сброд он больше не желает держать у себя.
Клуттиг заикался и не мог ничего выговорить.
Райнебот взял у него трубку и назвал себя.
– Само собой разумеется, любезный Гай, мы заберем весь сброд. Я пришлю грузовик. Блаженно усопшего мы, естественно, тоже прихватим. Здесь и закоптим его. – Он положил трубку. – Ну вот, все наши возвращаются домой! Остаются еще Гефель и поляк, как его там? Или ты о них забыл?
– Какой толк от них? – проворчал Клуттиг.
Райнебот открыл дверь и крикнул в коридор:
– Гауптшарфюрера Мандрака к коменданту!
Его приказание было передано дальше часовым у ворот.
Когда Мандрил вошел, Райнебот протянул ему пачку сигарет.
– Как вы считаете, вам еще удастся выжать что-нибудь из Гефеля и поляка?
Мандрил взял одну сигарету и засунул ее за ухо. На лице его не отразилось ни малейшего интереса к вопросу.
– Могу только прикончить их, – равнодушно ответил он.
– Согласен. Нам они больше не нужны. Делайте с ними, что хотите. Желаю повеселиться.
На бескровных губах Мандрила мелькнула презрительная улыбка.
Цидковский все еще не мог прийти в себя. Он клялся Кремеру, который зашел в шестьдесят первый блок, что ребенок лежал подле него: он ясно чувствовал малыша за своей спиной. И демонстрируя Кремеру свершившееся чудо, откинул одеяло с топчана.
– Клуттиг сдернул одеяло, а ребенок нет!
От волнения у него дрожали губы, глаза умоляюще спрашивали: «Где малыш?»
– Да если б я знал! – воскликнул, недоумевая, Кремер. – Может, он куда уполз? Вы везде смотрели?
– Везде!
Кремер задумчиво выпятил губу.
– Сюда кто-нибудь заходил? Может, здесь околачивался какой-нибудь больной из вашего барака?
Цидковский отрицательно покачал головой.
Кремер не знал, что еще спрашивать. Он и сам бы не мог объяснить себе удивительное исчезновение ребенка. Смутно он догадывался, что к этому причастен ИЛК… Но его догадка не находила опоры. Ведь тогда Бохов знал бы, как обстоит дело, и не требовал так настойчиво, чтобы он выяснил, где мальчик.
Бохов был не менее удивлен, когда Кремер зашел к нему и сообщил о своих безуспешных поисках. Ребенок исчез, с этим фактом приходилось считаться. Но кто вмешался в «игру»?
Бохова тревожило не столько загадочное исчезновение ребенка, сколько то, что оно произошло без ведома ИЛКа. Тут мог действовать только один из их товарищей. Но кто? Вечно беспокойный Прибула? Или невозмутимый ван Дален? Или человек ясного рассудка – Богорский? Уважение к товарищам не позволяло ему предположить, что кто-то из них пошел на такой риск и пренебрег уведомить ИЛК. Это противоречит всем правилам и совершенно недопустимо. Если кто-либо из них отыскал лучшее убежище, чем яма под бараком, он обязан был поставить в известность ИЛК. Самовольные действия были нарушением дисциплины, и Бохов, узнав, как осрамился Клуттиг, не мог разделить радость Кремера.
– Откуда он пронюхал, что ребенок находится в шестьдесят первом блоке? – резко спросил Бохов.
– Наконец-то никто не знает, куда делся мальчонка. Это хорошо? – спросил он мрачно молчавшего Бохова и, кивнув головой, сам себе ответил: – Да, хорошо!
Кремер собрался уходить, и на лице у него написана была радость: планы Клуттига потерпели крах!
