Владлен не отпускал ее. Некоторое время Кандалы с брезгливой ухмылкой, как на червя, которого ему ничто не стоит раздавить, а Тарханов с готовностью к прыжку льва, у которого хотят отнять добычу, смотрели друг на друга. Владлену было что терять, решение созрело мгновенно, и он тяжело ударил лбом в широкое лицо Кандалы. Не так страшен оказался авторитет, как его малюют, отпустил сумку и рухнул в пыль. Бежать к реке не было смысла, с таким грузом, когда следом еще будет погоня, ее не переплыть, и Владлен бросился в заросли камыша и помчался по ним, что есть сил. «Стреляйте, стреляйте, идиоты, уйдет же!» – кричал своим браткам опомнившийся Володька. И они, выскочив из машины, начали палить по нему из ружей. Дробь рассыпалась рядом с ним, слева, справа, как шрапнель, а он бежал, бежал и бежал. Погнались за ним и они. Преодолев несколько чеков, Тарханов почувствовал, что силы его на исходе и начал лихорадочно искать место, где смог бы затаиться и передохнуть. Глаза наткнулись на шлюз, который имелся в каждом чеке. Он быстро поднял его заслонку, прополз в грязную жижу в бетонной трубе, тяжелая заслонка сползла вниз, погрузив его во мрак. На дамбе рядом послышались голоса «Не мог он далеко уйти, смотрите в оба!», – кричал Кандалы. – Вам бы на печи сидеть, а не на охоту ходить. Подстрелить вчетвером одного не смогли». «Подстрелишь его, бежал быстрее, чем лось», – не согласился с ним кто-то и они прошли мимо. Владлен облегченно вздохнул. Через пару часов бандюки проследовали обратно. Их джип громко заурчал и со злой, визжащей пробуксовкой сорвался с места. Подождав немного, Владлен попытался поднять заслонку, чтобы выбраться наружу, но она не поддалась. Попробовал поднять вторую с другого конца – тоже было бесполезно. Только теперь он осознал недвусмысленность своего положения. Заслонка поднималась с внешней стороны рычагом, который потом плотно ее защелкивал. «Бежал от смерти, а попал в могилу», – задыхаясь от болотного смрада, подумал он.
Он просидел в трубе целый день, а потом и ночь. Химикаты, которыми долго пичкались земля и вода в чеках, болотные зловонья смертоносным грузом оседали в легких, душила его теперь и клаустрофобия. Когда он совсем задыхался, прикладывался ртом к небольшой щели в злополучной заслонке, жадно втягивал воздух. Как почти всегда водится с людьми, попавшими в подобную ситуацию, вспомнил он о боге: «Пощади, пощади!» – бормотал часами напролет, еле ворочая распухшим языком в прогорклом рту, отбросив от себя сумку с золотом, что принесло ему эту беду. Собственная жизнь оказалась намного, ох, как намного, дороже… И это стало его первым прозрением.
К следующему дню, к которому он потерял счет времени и силы, Владлен уже не мог подтянуться к заветной щели и, если удавалось это сделать, то только в мыслях. Он окончательно стал задыхаться. Как раз кто-то в это время двинулся по дамбе и шаги его стали громко отпечатываться в ослабевшем мозгу, будто шел по ней не человек, а каменный колосс. «Колосс, колосс!», – истошно прохрипел почти невменяемый Владлен. Шедший остановился, прислушался, спустился к шлюзу, нажал на рычаг. Яркий свет потоком хлынул в трубу, ослепляя Тарханова. Потом в проеме показалось лицо того ангела-старца из странного сна. Владлен вдохнул полной грудью, тряхнул головой, протер слезящиеся глаза. Лицо старца мало-помалу стало обретать черты какого-то незнакомого человека. «Помоги!» – прохрипел Тарханов. «Ай-я-яй, красавчик, как ты попал сюда», – приговаривая так, подошедший вытащил его из шлюза, стал под руку и вывел на дамбу. Владлен, почувствовав твердь, плюхнулся на нее и, казалось, в пьянящей свободе обнял всю планету. Затем, еще не веря своему счастью, спросил:
– Кто ты, спаситель мой?
Тот обнажил ряд белых зубов на смуглом лице, приподнял правую бровь с небольшим клочком седины и ответил:
– Беженец я из Баку, Элимсар.
– Элимсар!..
– Можете меня звать Элиш, – как друзья называли, – простодушно сказал тот.
«Не только жизнь, но и свобода дороже золота. И без нее оно ничто», – прозрел на мгновение во второй раз Тарханов, но соблазн быть еще и богатым при этом снова взял верх и он, бросившись обратно в шлюз, выволок из него тяжелую сумку.
Элиш отвел его в бывший домик лесника на реке, в лачугу, которую облюбовал несколько лет назад, отпоил молоком. Тарханов помылся в реке, отстирал одежду и, облачившись в халат, который протянул Элиш, присел на небольшой веранде. В память о невольном заточении из-за долгого согбенного сидения в узкой трубе теперь только болела спина. Попивая крепкий чай, он спросил своего спасителя:
– Элиш, ты вроде бы азербайджанец, что заставило в таком случае тебя покинуть родину?
– Азербайджанец? Не совсем, – ответил он. – Я наполовину кумык, но женой моей была армянка. Там ее убили.
– Все мы не совсем, – подумал Тарханов, – а заверения в чистоте своей крови, национальности, сопряженные с убеждением в собственной исключительности – бред и обыкновенный фашизм.
И это явилось его третьим прозрением.