– Это золото не принадлежит государству, оно – церковное, – ответил Тарханов, – а государство и церковь, хорошо вам известно, отделены друг от друга.
– М-да, – следователь почесал за затылком. – А что если я не пообещаю?
– Тогда золото навсегда останется там, куда я его перепрятал.
– Ну и как вы хотите им распорядиться? – проницательно, будто разложив Владлена под микроскопом, уткнулся в него взглядом Заднепровский.
– Признаться, я долго боролся с соблазном продать его и поправить свои дела, – пояснил Владлен. – Некоторое время, преодолев соблазн, не знал, что с золотом делать. А вот часа за два до вашего прихода решил вернуть найденное церкви.
– Ну и что вас подвигло на это великодушие?
– Понимаете ли, это не просто золото, а церковные реликвии, – ответил устало Тарханов. – После того, как я откопал их, достаточно испытал физических мук. Не хочу в будущем прибавить к ним и мук нравственных. От них ведь душевные раны. Они не заживают, а боль сопровождает человека всю оставшуюся жизнь.
– Будь по-вашему в таком случае, я обещаю вам содействие, – сказал напоследок Заднепровский. – Но так или иначе, посоветовал бы вам лежать спокойно и ничего впредь не предпринимать.
Выйдя из больницы, следователь направился к Ширванскому. Антиквар, подкармливая с руки попугая в клетке, встретил его не совсем приветливо.
– Чем обязан вниманием наших доблестных органов к своей скромной персоне? – спросил он.
– Лев Давидович, – без обиняков обратился к нему Заднепровский, – как вы объясните то, что на вашей машине было совершено похищение человека?
– Я к этому не имею никакого отношения, – отрезал Ширванский. – Это сделал мой телохранитель Виталий Елагин, упокой бог его бандитскую душу!
– Я очень сомневаюсь, Лев Давидович, что он похитил человека без вашего ведома. Фамилия Тарханов вам о чем-нибудь говорит?
– Тарханов, Тарханов, что-то не припомню.
– Бросьте, не проводить же с вами очную ставку. Я о том Тарханове, который раскопал церковные реликвии.
– А-а, утварь патриархов, – засиял антиквар. – Заходил он ко мне, показывал фото кубка и двух чаш, проконсультировался. И скажу вам, его находками могли бы гордиться самые известные музеи мира. Работа лучших византийских мастеров.
– И тем не менее Тарханов хочет вернуть их церкви.
Антиквар впервые выказал волнение, почти вскрикнул:
– Он сошел с ума!
– Нет, Лев Давидович, он то не сошел, а вот вы сейчас очень похожи на сумасшедшего. Тарханов пришел к вам, доверился, а вы открыли на него охоту.
Антиквар сник.
– За всю мою жизнь, – тихо сказал он, – я не видел ничего подобного, что стало бы для меня предметом всепоглащающей мечты. Увы, вам не понять.
– И ради этого вы обрекли на страдания и смерть других. Жестокие у вас, Лев Давидович, воплощения мечтаний.
– Кто же мог знать, что так сложится.
Заднепровский отошел к окну и, не оглядываясь, ответил оттуда:
– Когда на кону такие сокровища, и вы ввязываетесь в игру за них, можно было бы предположить и подобный исход.
Ширванского арестовали и осудили за причастность к похищению человека, а Кандалы в тот день был убит в перестрелке с группой захвата. Через полтора месяца вышел из больницы и Владлен. Заднепровский, как и обещал ему, оказал содействие и обеспечил охраной для доставки реликвий в Москву. Ясным июльским днем он вошел в патриархию. Служитель ее, ведающий пожертвованиями, человек уже немолодой, в рясе и с окладистой бородой, с восторгом рассмотрев кубок и две чаши, спросил:
– Вы хотите их пожертвовать, сын мой, на строительство храма?
– Это не пожертвование, а церковные реликвии, похищенные много лет назад. Я возвращаю их вам.
– Да, да, – служитель снова рассмотрел золотой набор, будто бы что-то припоминая. – И как вас изволите величать, благородный человек?
– Владлен Тарханов.
– Да снизойдет на вас божья благодать! – перекрестил он его. Божья благодать сошла на Владлена, едва он покинул патриархию, теплым летним моросящим дождем. Он приподнял, открыл ему лицо и почувствовал себя легким, как пушинка, и бестелесным, как дух, что казалось вот-вот был готов вознестись подобно одной из героинь любимого романа «Сто лет одиночества». Хотелось движения, радостного веселья и он протянул руки с открытыми ладонями назад, сделал два притопа, потом еще, и пустился в шаг в танце вольного орла, как тот калмыцкий мальчишка, которого он наблюдал когда-то в степи. Затем он вскинул руки вверх со сжатыми кулаками, выровнял их и стал парить по кругу. Так исполняли танец орла мужчины горного Дагестана. Он был совершенно свободен, а благодать нисходила и нисходила дождем. Прошедшая мимо в патриархию монашка, посчитав его, вероятно, за сошедшего с ума, тоже перекрестила его. Откуда было знать ей, скромной послушнице, какой груз упал с сердца этого мирянина, с каким трудом он прошел свой путь через тернии к храму и построил его в собственной душе. Но прохожие, видя просветление в его глазах, улыбались ему, а проезжавшие водители сигналили приветливо, а он кружил и кружил…
