Борьба противников ожесточалась, Борьба мирской любви и аскетизма в мрачной обстановке полуразрушенного дома! Леди Диана больше не смеялась. Смелость вмешательства этого мрачного пророка переходила всякие границы. Чтобы какой-то неизвестный человек, даже во всеоружии духовного сана, осмелился коснуться ее частной жизни! Леди Диана дрожала от невыносимой обиды. В ней возмущалось оскорбленное самолюбие атеистки и эпикурейки.
– Это поистине поразительно, отец! Только в вашей стране можно подвергнуться такому покушению на личную свободу. Неужели вы забыли, что я родилась в стране, давшей миру Habeаs Сorpus[67]?.. Дерзость вашего предупреждения становится почти комической. Еще никто в мире не осмеливался диктовать мне, как себя вести, когда я подчинялась велению сердца или капризу тела. Я никогда не делала ни дурного, ни особенно хорошего. Заметьте себе, что для меня существует только один закон-закон моей фантазии. И если бы я не уважала ваш сан, я давно ушла бы из комнаты и не слушала вас больше.
Отец де-Сала невозмутимо выслушал речь своей красивой собеседницы. Не двигаясь, не изменяя своего возвышенного тона, он ответил:
– Теперь я понимаю, как много оскорбительного заключалось в моих словах для такой женщины, как вы. Я выражался с прямотой служителя бога, не привыкшего прикрашивать истину красивыми словами; я действовал в интересах графа Ручини и ваших. Верьте мне! Оставьте графа Ручини…
– Кто вы? И какую роль играете вы в его жизни, чтобы так интересоваться его судьбой?
– Друг, леди Уайнхем; не больше и не меньше.
– Не расшифровывается ли ваше слово «друг», как сообщник?
– Да, если сообщничество заключается в объединении двух мужчин во имя правосудия.
– Дон-Кихот и Санчо Панса?
– Ваш сарказм меня не трогает, леди Уайнхем! Как друг и доверенный Ручини, я снова повторяю вам: уходите с его пути.
– Но…
– О, я знаю. До сих пор у него было достаточно сил сопротивляться вашему очарованию. Но наша плоть слаба, и я уверен, что вы покорите Ручини, если будете настаивать на свиданиях с ним. Не протестуйте. Я читаю в сердцах, сударыня! Жизнь духовного лица отдалила меня от света, но я не разучился понимать человеческую душу и угадывать зло под видом красоты. Все в вас убеждает меня, что вы твердо решили занести Ручини в список побежденных вами поклонников. Я немного знаком с вашим прошлым, леди Уайнхем, и с поведением женщин вашего класса. Мы знаем, что прелестная шотландка влачит за своей колесницей больше пленников, чем возвращавшийся с триумфом римский диктатор. Европа полна разговорами о ваших похождениях. Мы научились остерегаться таких опасных противниц, как вы, и боимся, что Ручини недостаточно постиг эту науку.
Леди Диана вскочила от возмущения.
– Вы правы, отец! Вы разгадали верно мои намерения; Ручини человек, предназначенный мне судьбой, и я решила полюбить его. Мое чувство найдет отклик в его душе, и моего решения не изменят ни ваши угрозы, ни ваши предупреждения.
– О, пожалуйста, не будем говорить об угрозах, леди Уайнхем! Времена инквизиции прошли, и мое вмешательство совершенно иного порядка. Я не собираюсь хватать вас за горло, а просто хотел бы убедить вас силой моих доводов. Мы не пугаем грешника, а предпочитаем убеждать его.
– До сих пор ваши доводы сводились к одному: заставить меня уйти с пути Ручини. Вы говорили мне о торжестве справедливости, но разве справедливость находится во вражде с любовью?
Отец Сала подошел ближе к леди Диане и сказал:
– Эта справедливость несовместима с вашим чувством.
И так как леди Диана смотрела на него, не понимая, он объяснил:
– Леди Уайнхем, вы принадлежите к враждебной Ручини нации, с которой он должен вступить в бой. Это все, что я могу вам сказать.
– Вступить в бой? На земле царит как будто мир?
– Мир не больше, чем маска. Европейцы прикрывают ею неизлечимую язву войны, той войны, которая, увы, не прекращается, несмотря на мирные трактаты-антракты, во время которых представители цивилизации занимаются подготовкой новых братоубийственных войн. «Мир людям доброй воли!» Лживые слова, прикрывающие вражду народов, глухую, лицемерную, скрытую, отравленный ручей под душистой и мягкой луговой травой. И я, горячо верующий, с тоской констатирую все это. Разве Марк Аврелий, да простится мне упоминание имени этого добродетельного императора, не говорил о человеческих пороках: таков закон природы, и желать его изменения равносильно желанию, чтобы фиговое дерево давало не фиги, а другие плоды… Все остальное лишь смрад и гниение могилы… Мы бессильны превратить гиен в ягнят, и нам остается только одно, бороться во имя справедливости и наказания виновных.
– Наказание виновных? Но кто же виновный?
– Один из ваших соотечественников, леди Уайнхем, человек не только нанесший бесчестие гербу Ручини, но совершивший преступление, которое осталось безнаказанным.
– Вы говорите о справедливости и правосудии, отец; вам следовало бы употребить слово «месть», так как мне кажется, что речь идет скорее о последней, чем о первом; но, ведь, ваша мораль как будто учит, «подставлять другую щеку»?
