Налево от Дианы сидел византийский император; Диана украдкой посмотрела на его браслет с часами и увидела, что было без четверти час. Ее горло сжалось, и она не в состоянии была притронуться к подаваемым блюдам. Десерт тянулся бесконечно, и каждая проходящая минута приближала ее к жестокому разочарованию. Она не верила больше в появление Ручини на балу. А все-таки? Разве нельзя было ожидать всего от этого таинственного человека?
За мороженым у Дианы хватило храбрости объявить гостям, что она все еще не сделала выбора, и, так как ей хочется продлить эффект сюрприза, она изберет дожа только в два часа ночи. Снова протестовали, шутили, комментарии терялись в шуме разговоров. Два репортера приблизились к леди Диане, дружески шепча ей на ухо, что она затягивает посылку отчета о вечере. Леди Диана оставалась непреклонной, не считаясь даже с требованием представителей прессы. Оркестры сразу грянули, заглушая шум звуками «one step’a»[65]. Все поднялись из-за стола, чтобы снова приняться за танцы. Леди Диана, окруженная Джимми и его молодыми друзьями, нервно улыбалась их избитым остротам. Вдруг появился Эдвард и почтительно кивнул ей головой. Она поспешила к нему, и они отошли в более спокойный угол, где он подал ей на подносе голубой конверт с надписью в левом углу: «лично».
– Миледи извинит меня за беспокойство. Этот конверт только-что принесли, и я полагал, что хорошо сделаю…
– Давайте скорее.
С бьющимся сердцем леди Диана направилась к себе, распечатала конверт и прочла следующие строчки:
«
Подпись была неразборчива. Леди Диана перечитала два раза. Письмо было написано на прекрасном английском языке, но почерк был не англичанина. Странный правильный почерк, тонкий, острый, напоминающий вычурные рукописи ХV столетия. Как бы там ни было, леди Диана не колебалась. Она позвала Эмму, закуталась в черный плащ и последовала за подателем письма, который оказался механиком «Беатриче». Не говоря ни слова, он помог Диане спуститься в лодку, которую он направил сквозь строй причаленных гондол и поплыл по направлению к улице святого Луки. Через несколько минут они были у дома Саккарди. Леди Диана узнала его по описанию Джимми.
– Куда вы меня ведете? – спросила леди Диана.
– Я ничего не знаю, синьора, – ответил механик, представлявший собой образец скромности.
Он помог своей пассажирке подняться по лестнице без перил, обвивавший фасад черного дома, и позвонил. Маленькая старушка открыла дверь и, не проявляя ни малейшего удивления, попросила леди Диану подняться этажом выше. Остановившись в темном коридоре, она постучала в дверь.
– Войдите, – ответили оттуда.
Старушка открыла дверь, и леди Диана вошла. В комнате находился мужчина в черной сутане с продолговатым загорелым лицом, с синим, выбритым подбородком, с неестественно блестящими глазами под густыми ресницами. Он поднялся и грациозно поклонился. Это был высокий мужчина, с благородной осанкой, величественный, несмотря на свою худобу. На его левой руке тонкой и хрупкой руке прелата, блестел аметистовый перстень. Патер спросил:
– Я имею честь говорить с леди Уайнхем?
– Да сударь!.. Кто вы такой?
Человек в черном предложил своей гостье соломенный стул и, важно стоя перед ней, как черная тень, подавлявшая ее своей величиной, представился:
– Антонио де Сала, монах ордена иезуитов.
Комната патера де-Сала в доме Саккарди была еще банальнее, чем остальные. Белые стены отливали синеватой бледностью утопленника. В правом углу стояла кровать в стиле Людовика – Филиппа, покрытая красным пуховым одеялом. На пустом комоде черного полированного дерева возвышалось серебряное распятие на пьедестале из черного дерева между двух пустых канделябров. Единственная лампа, спускавшаяся с потолка, безжалостно освещала холодную и неприветливую комнату.
Леди Диана, сев на соломенный стул, рассматривала своего собеседника, производившего впечатление своим ростом и уверенным взглядом, с любопытством, смешанным с робостью. После блеска и шума палаццо она с трудом привыкла к суровой, как келья, комнате и к жуткому молчанию этого дома.
Какой контраст, и как прав был Ручини, говоря, что современная техника не убила романтизма. Стоило ей появиться в Венеции, как случай отвлекает ее от фривольности светских удовольствий и впутывает в какую-то непредвиденную авантюру.
Но леди Диана была не из тех, кто дрожит перед неизвестностью. Ее синие глаза впились в черные зрачки иезуита, и она решительно заговорила первая:
