Газ наполнял помещение удивительно быстро. Гораздо быстрее, чем хотелось бы пленникам, запертым в тесном фургоне. «Пространство большое, – пояснил Мошков, – но оно заставлено контейнерами и ящиками». Варя кивнула. Как будто это имело какое-то значение.
Люк долго не поддавался. То ли заклинило, то ли он не был приспособлен для того, чтобы открываться изнутри.
– Потерпи, – приговаривал Мошков, – немного осталось.
Сначала Варя дышала через ткань футболки, но потом ее затошнило и она забыла о предосторожностях.
Умирать от угарного газа оказалось совсем не страшно. Тошнить Варю перестало, ее просто клонило в сон, а потом она перенеслась в курортный город на берегу Средиземного моря. Здесь она наслаждалась солнцем, прозрачной, как роса, морской водой, кристально чистым горным воздухом и повышенным вниманием местных мужчин.
Поднявшись пораньше, Варя привела себя в порядок с особой тщательностью. Надраила пятки пемзой, удалила каждый волосок, навела продуманный макияж. Не пожалела новеньких, ни разу не надеванных трусиков, выбрала персиковый сарафан без бретелек, сунула ноги в алые босоножки. Королева и только! И королевской походкой отправилась на прогулку.
Главная улица в городе была одна, по ней в основном и перемещались местные жители на своих двоих или на колесах – автомобильных, мотоциклетных, велосипедных. Красивый мужчина восточного типа буквально выскочил из машины, когда заметил Варю, переходившую дорогу с красной сумочкой через плечо.
Его звали то ли Кемаль, то ли Камиль, то ли вообще Керим – Варя не расслышала, да это и неважно. Он носил густую черную бороду и был одет во все черное, а количества одеколона, который он использовал, хватило бы на то, чтобы забальзамировать дюжину тараканов. Его зачесанные назад волосы блестели, словно политые оливковым маслом, а зубы, проглядывающие сквозь усы и бороду, были белее фарфора. Вот только ростом Кемаль не вышел. Его макушка находилась где-то на уровне фианитовой сережки Вари.
Они стояли под пальмой, с которой свисали оранжевые гроздья самых настоящих фиников. Одуряюще пахло цветами, и повсюду буйствовала зелень. «Мы в раю», – подумала Варя и тотчас сделалась голой, и Кемаль-Карим тоже сделался голым. Впервые за долгое время она испытала нечто похожее на самое настоящее возбуждение. Давно с ней не случалось подобного. Мужчины появлялись и исчезали, некоторые были очень даже ничего, они умели доводить Варю до оргазма, но это был чисто механический процесс, зависящий от частоты трения, силы нажима и угла проникновения. Точно так же ее удовлетворил бы и робот, и даже кобель, поставленный в правильную позу. Сегодня было иначе. Варю возбуждало присутствие Кемаля. В нем угадывалось что-то дикое, звериное. Ей было сладостно представлять, как он набросится на нее, подомнет под себя, остервенело двигаясь…
Он был уже не Кемалем. Он был Мошковым.
– Володя, – пролепетала Варя, еле ворочая одеревенелым языком, – трахни меня. Я плохая, я мерзавка, меня надо обязательно трахнуть.
Мошков не слушал, что произносит в бреду Варя. Он снова и снова налегал на люк, который, скорее всего, упорствовал потому, что им ни разу не пользовались с тех пор, как фургон сошел с конвейера. Перед его глазами то сгущался мрак, то вспыхивали проблески реальности: он видел свои руки, потолок, запрокинутое Варино лицо…
Потом она выпрямилась и притянула Мошкова к себе. Они стояли в каком-то чудесном саду с пальмами и тропическими цветами. Шел теплый дождь. На них ничего не было.
– Боже, я в таком виде! – воскликнула Варя, осматривая себя.
– Ты отлично выглядишь, – заверил ее Мошков.
– Да, как мокрая курица. Ощипанная.
– Гораздо лучше.
– По-твоему, я красивая? – спросила Варя, беря его за руку. Ее плечо касалось его груди.
– Да, – сказал Мошков.
Его голос охрип. Казалось, его горло сдавливают, отчего дышать становилось все труднее. Варя, заглядывая ему в глаза, откинулась назад. Он прекрасно понимал, что ощущает она, прижимаясь к нему животом.
– Варя!
– Поцелуй меня, – прошептала она.
– Варя, – повторил Мошков, – пора остановиться.
Она вцепилась всеми десятью пальцами в его затылок, поднялась на цыпочки и принялась неистово целовать его в губы. Он почувствовал, что задыхается. Стало стремительно смеркаться. Мошков вдруг понял, что, как только станет совсем темно, он умрет. Это была не пугающая, а очень приятная мысль. Жить больше не хотелось. Совсем.
С ленивой мечтательностью Мошков стал думать о том, как хорошо ему будет отныне. Всегда. Ни забот, ни тревог, ни чувства ответственности. Пусть живущие как-то обходятся без него. И Максимка. Нужно только позвонить ему и попрощаться…
Эта мысль была подобна светлячку среди полного мрака. Он разрастался, делался все ярче. Мысль становилась отчетливой, настойчивой: «Позвони сыну! Позвони сыну! Не способен его вырастить, так хотя бы попрощайся. Ему будет горько и обидно, если ты уйдешь вот так, ничего не сказав…»
Аааахххх!!!
