И тут Варя взорвалась. Она кричала, что Лозовой вовсе не ее, что она хочет нормальной жизни, что она устала, устала! Неужели Мошков не в состоянии ее понять? Он предпочитает сделать богатого подонка еще богаче, вместо того чтобы помочь любимой женщине получить свою толику счастья? А вокруг себя он когда-нибудь смотрит? Дальше своего носа? Много справедливости он видит? Много порядочных людей? Нет? Так зачем лицемерить? Зачем корчить из себя праведника, ведь праведникам-то и достается больше всего, тогда как жулики и мерзавцы всех мастей преуспевают.
– Если кто-то гадит, необязательно всем делать то же самое, – сказал Мошков, когда Варя выдохлась. – Таково мое мнение, и я не готов его поменять.
Она кивнула:
– Хорошо. Давай отложим разговор до завтра. Говорят, утро вечера мудренее.
«Говорят, что кур доят», – хотел сказать Мошков, но промолчал. И предупредил:
– Не надейся, что утром я передумаю.
– Что ж, так тому и быть, – решила Варя. – Отдадим цацки Лозовому, пусть радуется. А у нас свои радости. Разводи костер, Володя, будем ужинать. Я проголодалась просто ужас как! Ноги подгибаются.
– Я тоже голодный как волк, – улыбнулся Мошков, довольный тем, что больше не нужно спорить, что-то доказывать и настаивать на своем. – Мечи на стол все, что есть. Пировать будем.
Пир не получился. Когда он, склонившись над кучей валежника, раздувал огонь, Варя неслышно подошла сзади и огрела его по голове литровой баклагой воды, завернутой в наволочку. Это импровизированное оружие было не смертельным, но достаточно грозным. Мошков, потеряв сознание, повалился лицом в костер и непременно обгорел бы, если бы Варя не оттащила его в сторону.
– Так будет лучше, Володя, – сказала она, как будто он мог ее слышать.
Наступила ночь, до полной темноты оставалось совсем немного. Набрав съестного, Варя выволокла из фургона мешок с алмазами и запихнула его в рюкзак Мошкова. Туда же она сунула мобильник и трофейный пистолет. Получилось тяжеловато.
«Ничего, справлюсь», – решила Варя, продела руки в лямки, забросила рюкзак на спину и, изредка подсвечивая себе телефоном, направилась в чащу. Она шла и шла, запрещая себе о чем-то думать. Если мысли все же появлялись, Варя не прислушивалась к ним и не задерживала на них внимания. Тогда, подобно рыбам, они проплывали где-то на периферии сознания, не затрагивая разум.
Варя двигалась как автомат, как робот, получивший команду не отклоняться от курса. Иногда она падала, зацепившись за ветку или ступив в яму. Боли не было. Варя вставала, поправляла лямки рюкзака и шла дальше.
Лес стоял черный и неприветливый. Порой слышалось, как кто-то похрустывает сучьями совсем рядом или возится в кронах деревьев, роняя сломанные ветви, кору и листья. Варя запрещала себе пугаться. Когда прямо над головой завопила дурным голосом ночная птица, она только втянула голову в плечи, но сдержалась и не побежала, чтобы не споткнуться в темноте.
Когда становилось совсем тяжело, Варя напоминала себе, что в рюкзаке за спиной лежит настоящее богатство. Но лицо ее при этом оставалось сосредоточенным, встревоженным и усталым. Она не походила на женщину, одержавшую самую крупную в своей жизни победу. Она выглядела как женщина, потерявшая все.
Мошков не пошел за Варей. Догонять ее было бессмысленно. Не отбирать же у нее алмазы. По правде говоря, отдавать их Лозовому не было ни малейшего желания. И Варю больше видеть не хотелось. Нельзя любить женщину, которая тебя предает. В принципе, именно таких обычно и любят, но Мошкову этого не хотелось. Он устал, он чертовски устал. Это была самая трудная поездка в его жизни.
Печь картошку было лень. Мошков перекусил шпротами, черствым хлебом и ряженкой, сбившейся в скользкие комки. Жуя, он вспоминал Варю. Не ту, которая ударила его со спины. Другую. Варю, которая таяла от нежности, как масло. Которая, зажмурившись, сжимала губы, чтобы не проронить ни звука. Варю, руки которой обвивались вокруг шеи Мошкова, словно он был деревом, по которому она взбиралась все выше и выше… пока не замирала, подрагивая и тяжело дыша.
– Однажды в детстве я услышала, как родители занимаются
Мошков подумал, что она правильно решила. У него тоже имелись детские воспоминания, которые в свое время не давали ему покоя. Это было связано с коллекцией шведских журналов, хранившихся в тайнике отцовского стола. Лучше бы он их не находил! Отец после этого утратил свой имидж полубога. Когда он за что-нибудь ругал Мошкова, тому приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не брякнуть: «Меня учишь, а сам…»
