Закончив нехитрую трапезу, Мошков сжег мусор, переоделся во все чистое и забрался на водительское сиденье. Он знал, что все равно не уснет этой ночью. Так не лучше ли поднажать, чтобы наверстать упущенное? Алмазы алмазами, а у него, Мошкова, свой груз, который необходимо доставить по назначению – в срок и по возможности невредимым.
Прикинув, сколько хрустальных изделий разбилось во время этого злополучного путешествия, Мошков вздохнул, включил фары, зажигание и начал выруливать на трассу. Немного побаливала голова, напоминая о поступке Вари. Лживая, коварная авантюристка, для которой нет ничего святого! Отныне Мошков больше не вспомнит о ней. Варя Добрынина для него умерла. И вообще, хватит засматриваться на женщин и заводить с ними шуры-муры. Они до добра не доведут.
Выехав на пустынную ночную дорогу и направив «вольво» в сторону границы, Мошков пожалел, что находится не дома. Когда ему было плохо, как сейчас, он любил улечься на диване перед телевизором и найти какой-нибудь старый незамысловатый фильм. Там действовали правильные, великодушные, добрые люди, которые всегда одерживали верх над проходимцами и негодяями. Наблюдая за ними, Мошков обещал себе, что с завтрашнего дня станет жить так же – спокойно, уверенно, без затей и метаний из стороны в сторону. Думать об этом было приятно, укутавшись пледом и попивая чай из любимой большой чашки. Тоска отпускала, и прежняя жизнь продолжалась – несуразная, бестолковая, полная ошибок и просчетов. Но где-то глубоко внутри теплилась уверенность, что это не всерьез, понарошку: «Поживу еще немножечко неправильно, а в одно прекрасное утро резко возьмусь за ум и все исправлю».
Глупо? Наивно? Смешно? Еще как! Но без веры в это было бы совсем невыносимо.
Не отрывая глаз от встречных фар, Мошков нащупал пакетик с сухариками и принялся грызть их, запивая водой. Включил радио, нашел любимую станцию, начал слушать хорошие песни. Он ничего не заподозрил, когда его притормозили на дорожном посту и долго мурыжили, заставляя предъявлять то накладные, то командировочное удостоверение, то доверенность, то права. Это издевательство продлилось около двух часов, а потом Мошкова заставили ждать начальство. Когда же наконец его отпустили, было далеко за полночь.
Примерно в три часа ночи за фургоном Мошкова пристроился черный джип с тонированными стеклами. Некоторое время он шел следом, а потом обогнал «вольво», подрезал и вынудил остановиться.
Первым желанием Мошкова было протаранить автомобиль и ехать дальше, но это было чревато неприятными последствиями, и он решил, что если его попытаются прессовать местные бандиты, то достаточно будет показать им пистолет, чтобы уладить недоразумение.
Это было одно из тех ошибочных и роковых решений, которые мы принимаем в критические моменты.
В джипе ехал Лозовой с двумя своими подручными. Местонахождение фуры удалось выяснить за небольшую сумму, уплаченную начальнику автоинспекции. Джип Лозовому одолжил здешний царек, с которым они иногда пересекались и
Колобок и Хан не испугались пистолета Мошкова. У них свои имелись, пристрелянные. И парочка противопехотных гранат, которые они пообещали забросить в кабину «вольво».
– Короче, спускайся, – распорядились они, объяснив Мошкову расклад.
– Денег нет, – ответил он, не торопясь принять предложение. – И товар в фуре для вас не интересный. Стекло. Частично битое.
Тут на сцене появился Лозовой в хорошем костюме и дорогих штиблетах.
– Денег не возьмем, товар тоже не тронем, – пообещал он. – Просто поговорить надо. Ответишь на несколько вопросов – и поезжай дальше.
– Юрий Эдуардович? – спросил Мошков сверху.
– Догадливый. Спускайся, Володя. Если машину попортим, ты за нее до конца дней не расплатишься.
– Только вы отойдите. Будем на расстоянии общаться.
– Без проблем, – согласился Лозовой.
И обманул, естественно. Проблемы возникли, когда Колобок отступил за «вольво», пролез под днищем и возник за спиной Мошкова, приставив ствол к его затылку.
– Все, хорош преть, – сказал он.
В его интерпретации это означало: «Прения закончены». Он скрутил Мошкову запястья скотчем, посадил в джип и повез за лесок, протянувшийся вдоль дороги. Устроившийся на заднем сиденье Лозовой примирительно сказал:
– Ты не обижайся, Володя. Поговорим и разбежимся. Если, конечно, придем к консенсусу. – Он хмыкнул. – Ты как, кстати, консенсус себе представляешь? Лично мне почему-то кое-что неприличное видится.
Мошков никак не отреагировал на шутку, наблюдая за осиротевшей фурой, двигавшейся следом. Фары, отражаясь в зеркале, переливались расплавленным золотом. Сквозь черную листву сверкали звезды, и деревья казались украшенными праздничными гирляндами. Мошков смотрел на них и думал, что очень скоро умрет. Жить осталось минут десять, от силы – час. Причем это время не удастся провести с толком, вспоминая прошлые ошибки и прощаясь с миром. Его наверняка подвергнут жестоким пыткам. Скажет правду – прикончат сразу. Станет упираться – будут мучить. Вот и все варианты. Других у судьбы не осталось…
