Вот же, вписался в эпопею! Дались мне эти пельмени! Магазинные-то конечно были не очень, средние такие пельмешки, если честно, но вот так вот убиваться ради куска теста с мясом внутри? Да я бы лучше макароны по-флотски поел…
Разобравшись с морозилкой (там кроме пары кусков сала и разбираться-то было не с чем) отправился обратно. На подворье Пантелевны царила тишина — и это настораживало. В загончике для козы тоже никто не подавал признаков жизни… Уснуло чудовище? Сомнительно…
Шорохи и странные звуки раздавались со стороны кухни.
— Ой людцы-ы-ы-ы что робицца!!! — раздался вдруг вопль Пантелевны и я стремительным домкратом ворвался в дом.
Нечистая сила в обличии козы ужасно раскорячившись сунула рогатую башку в форточку, и вытянув шею слизывала с подоконника пельмешки своим невероятно длинным розовым языком.
— Глык! — очередной результат каторжного труда пропадал в ее прожорливой глотке. — Глык!
Я запустил в нее первым, что попалось под руку. Это была какая-то жестяная миска. Она с грохотом ударила козу Маркизу прямо в морду.
— Эээээ!!! — возмутилась эта сволочь.
— Я те дам — ээээ! — активировалась Пантелевна. — Я тебе дам! А я только за мешочками на чердак полезла, а она….
Маркизе перепало по рогам скалкой, по бороде — полотенцем, и тяжелой рукой бабули — прямо между глаз.
— Ээээ? — коза соскочила с окна как-то тяжело, и переваливаясь с боку на бок и, кажется, отдуваясь, отправилась в свой загон.
Я смотрел на учиненный разгром, уменьшившиеся раз в пять запасы продовольствия и думал о том, как же всё-таки несправедлива порой бывает жизнь. Поели, нахрен, пельмешков. Заготовили на зиму… Пантелевна вытирала уголки глаз передником.
— Ничё, Германушка, у нас два кило фарша еще осталось. А тесто я щас быстро замешу…
Я поднял глаза к потолку и глухо застонал.
— Ээээ! — послышался издевательский голос Маркизы.
Утром коза дала полтора литра молока такого жирного, что оно скорее напоминало сметану.
«В тот год осенняя погода стояла долго на дворе…» А в конце декабря началось вдруг совсем другое стихотворение Пушкина: «Вечор, ты помнишь вьюга злилась…» Семьдесят девятый год был одним из самых холодных, дубак стоял нечеловечий, говорят, в Подмосковье столбик термометра опускался до минус сорока пяти!
На Полесье было малость потепелее, но мне-то предстояло ехать на Север! Потому готовился соответственно: к черту стиль и моду, главное — функциональность! Бекеша с овчиной, толстенный вязанный свитер со стоячим воротником и вышитыми оленями, куда без них… Теплые штаны на лямках, огромные сапоги с унтами внутри… Теплее чем в Дубровице не будет, а и в Дубровице было до жути холодно! Я бы и балаклаву на морду надел, но, боялся — не поймут. Зато была шапка лыжная, шапка ушасто-меховая, и тактическая борода как последний рубеж обороны от холода.
Ну и запас продуктов, того-сего… Кто знает, как оно всё обернется? В Заполярье еду!
Провожать меня было особенно некому. Добрался до автостанции, с сомнением думая о дороге до Минска на автобусе при нынешних погодных условиях, взял билеты, выпил чаю в буфете, прикупил прессы в ларёчке…
— Молодой человек, мне очень неудобно, такое дело, даже не знаю как обратиться… — эти типы были одинаковыми во все времена. — Не сочти за неуважение, но мне очень нужны тридцать копеек, не хватает на билет домой, понимаешь…
Поживший уже человек, худой, в какой-то ободранной шубе явно с чужого плеча, грязных валенках без калош и небритый. Нос у него был красный, руки тряслись.
— Куда билет, друг? Давай я тебе куплю, а?
Его лицо вдруг стало очень удивленным — он привык или к тому, чтобы его сразу посылали нахрен, или — давали немножко денег, чтобы отстал.
— Что — правда купишь? — доходяга как-то-смутился. — Вообще-то к маме в деревню было бы очень неплохо…
— Куплю, как есть. Пошли на кассу!
Глинная Слобода — это самый краешек Дубровицкого района. Далековато! Действительно, пешком не доберешься, особенно в такой мороз! Смешно было смотреть, как он неверяще мял в руках бумажную полоску. Он ведь и не собирался никуда ехать, хотел настрелять мелочи, купить чекушку и забраться в ту берлогу, из которой он выполз…
— Пошли тебе возьму поесть чего с собой, м? Хочешь котлету в тесте и чай с сахаром? — я критически глянул на него. — Две котлеты в тесте? И пирожок с картошкой.
Он только слюну сглотнул и кивнул. Что мне стоил сделать человека сиюминутно счастливым? Ну, скажем так, гонорара за статью строчек на сто пятьдесят. Полторы странички машинописного текста — и мужчина в куцей шубе обретает счастье без порции спиртного!
Когда я садился в красный междугородный «Икарус», то думал о том, что билет он, скорее всего, сдаст, и таки купит себе чекушку вместо того, чтобы ехать к маме. Может и нет у него мамы в Глинной Слободе, просто населенный пункт назвал подальше, чтобы денег состричь с меня денег побольше. Хорошо еще в Брест не собрался, или в Освею…
Я расположился на задних, полностью пустых сиденьях, и безбожно уснул, разомлев от тряски и тепла в своем кожухе-бекеше…
