Голос Пита в телефонной трубке, теплый и выразительный, рассказывал мне сказку. Он брал книги в больничной библиотеке, чтобы скоротать время по вечерам, и я умолила его почитать мне вслух. Тем более что самой мне нынче не хватало усидчивости, чтобы с головой погрузиться в чтение. Со временем это превратилось у нас в ежевечерний ритуал, он уже много чего успел мне прочесть. Звук его голоса успокаивал. Лежа на его подушке, я вся обращалась в слух, а он душевно и четко выговаривал каждое слово, каждое предложение.
— Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло тёплое, благодатное лето,* — закончил он теплым, обволакивающим голосом.
В повисшей тишине я обдумывала все услышанное, а Пит, судя по звуку, отложил книгу на свою прикроватную тумбочку.
— Ты думаешь, что осколки льда в сердце Кая означают все самое плохое, что только может случиться с человеком? — спросила я, упиваясь его незримым присутствием и послевкусием от звука его голоса.
Пит некоторое время поразмышлял над моим вопросом, прежде чем ответить:
— Думаю, да. Льдинки разрушили его восприятие мира — какие бы прекрасные вещи его не окружали, он замечал лишь плохое. Он мог переживать ревность и разочарование. Возможно, это было просто такая фаза его жизни, через которую нужно было пройти, перерасти её.
— Возможно, но он все равно продолжал составлять слово «любовь» из льдинок. Как будто знал даже пребывая в плену у холода, что может его освободить, хотя и не мог освободиться сам. Он знал, что ему нужна Герда, и просто ждал, когда она к нему доберется, — я посильней закуталась в одеяло, когда это произнесла.
— А когда они в конце концов вернулись к себе в деревню, то выросли, но в душе все еще оставались детьми, потому что им не довелось ими быть прежде. Когда Герда вынула льдинку из сердца Кая, он снова стал словно ребенок, — я слышала, как говоря это он ворочается в кровати, и больше всего на свете мечтала очутиться в его объятьях. Это было неприкрытое желание, не сдерживаемое никакими барьерами, которые могли бы возникнуть у меня к этому моменту, учитывая нашу ситуацию.
— Герда оказалась так добра и чиста душой, что смогла перебороть тьму и вытащить из нее Кая, — меня внезапно оглушила невероятная сила чувства к Питу, и мне едва удалось справиться с порывом вскочить с постели и помчаться к нему на первом же поезде.
— Мне так повезло, Пит, — резко сказала я.
В его голосе слышалось явное удивление.
— В смысле?
— Потому что у меня есть ты. И ты как та маленькая девочка, которая сквозь все времена года и все испытания пробиралась ко мне, пока я была заморожена, — мой голос упал до шепота, и я могла себе представить как его светлые кудри касаются телефонной трубки, когда он ловит каждое мое слово. И я завидовала его трубке черной завистью, сгорая от невыносимо желания сама его сейчас коснуться, прижаться к его подбородку. — И отчего-то знала, что ты идешь, потому что чувствовала, что ты мне нужен.
Пит какое-то время молчал, прежде чем сказать:
— Тебе не повезло, Китнисс. Я сделал тебе больно и никогда не перестану корить себя за это.
Мне были слышны в его голове нотки подавленности и самобичевания — ведь я и сама почти все время испытывала те же чувства. Но его терзания были для меня невыносимы.
— Может и мне извиниться за свои кошмары и приступы депрессии? — выпалила я сердито.
— Нет! — воскликнул он. — ты никогда не должна за это просить прощения!
— Тогда и ты не должен. Ты был не в себе, а я… могла бы и облегчить ситуацию, — Пит снова замолчал. Я понимала, что он пытается справиться со своими чувствами, но отступать не стала. — Я могла бы сделать все значительно проще, и я этого не сделала. Могла бы просто следовать нашим договоренностям и держать дверь на замке. Но я не смогла, и вот к чему мы пришли.
Я могла себе представить, как Пит качает головой, когда он произнес:
— Ты не должна вообще запираться от меня, чтобы чувствовать себя в безопасности.
— А ты не должен просыпаться по пятьдесят раз за ночь, чтобы меня успокаивать после моих кошмаров, но ты это делаешь. Так что тебе не за что себя терзать!
— Я только и могу что думать о том, как же мне тебя не хватает, — сказал он шепотом. — Мне не хватает всего, что связано с тобой, и нашей жизни вместе.
Я не смогла сдержать улыбки.
— Знаю. Сил нет, как хочется до тебя дотронуться. И я тоскую по твоим волосам и по тому, как солнце играет на твоих ресницах, — и я представила себе его голубые глаза, и как он порой на меня смотрит — так пристально, что я была не в силах выдержать этот взгляд. — Мне хочется смотреть на твои руки, когда ты рисуешь или печешь, и я скучаю по этим звукам, которые ты издаешь по утрам перед тем, как проснуться…
— Китнисс, — застонал он.
