— Все, получается, припас мой помощничек: запись в санитарном паспорте Расторгуева, выписку, — ругался Зубакин на чем свет стоит. — А может, так… Это утворил старший помощник. Через него, первого: не так посмотрел на меня, когда уходил из моего кабинета. Ну конечно! А врач! У ней то одно, то другое — не понять: действительно Расторгуев, прачка, просто никуда, совсем ослаб? Как с его болезнью совместить то, что уже к вечеру появились свежие чехлы для мебели и постельное белье… — Он снова подтолкнул к себе отвертку. — Тихони и добренькие, они — что? Думают обо всех. А их вежливость оттого, что в одиночку бессильны или теряются, того бы им на подмогу да этого, сами ничего не могут. Я на них насмотрелся… В океанический НИИ управленческих освобожденных никогда не пристраивали рядовыми.
Одиночество, очень полезное, когда оно в меру, опостылело Зубакину, он выпрыгнул из лодки:
— У меня кто самый первый помощник? Океан. Он что, не справился бы с младшим Расторгуевым без отца?
На другое утро, сначала далеко от берега, из воды фантастически взошли бурые, заостренные кверху столбы. Затем, когда больше разъяснилось, за ними из невесомой нежной синевы выдвинулся опалового цвета вулкан, верней, его тупая вершина, и еще одна — поменьше. Ниже их седой нетронутой степью раскинулся океан, на нем, среди отлогой, утихающей зыби сверкали ледяные глыбы, сползшие с береговых круч. То есть Аляска явила себя в двух уровнях, оставаясь в срединной части, за полосой поднятой снежной пыли, почти неотличимой от неба, такой же подвижной.
В столовой все ужинали стоя у распахнутых иллюминаторов, вприглядку.
Бич-Раз подкинул вопрос Плюхину об Аляске — быть ли ей снова нашей?
Среди «духов», или машинной команды, кто-то подтолкнул Венку: поднимись, скажи!
Плюхин молчал. Протянул кулак по губам.
— Ну, чего ты? — спросил у Венки Ершилов. — Покажь, что в машинной все хоть куда. Или не так? Брешу?
Венка насильно улыбнулся Плюхину и заговорил как бы сам с собой:
— Переговоры о продаже Аляски тянулись тринадцать лет… Они наверняка ничем бы не кончились, если бы не Англия. Наш царь-батюшка струхнул: не отобрала бы она нашу землю без торгов, поскольку заправляла коалицией государств-победительниц. Не забыли, поди, про севастопольскую страду. Русские только отбивались. Тогда же Прайс, английский адмирал, привел целую эскадру к Аваче. Для устрашения.
Выручил он Плюхина, выудил из приложения к «Иркутским епархиальным ведомостям» что понадобилось. Вскоре все увидели: Венка полез к себе в карман, зашуршала вынутая бумага с чернильными пометками «от» и «до».
— Перепечатка из «Нью-Йорк таймс». «Формальная передача русско-американских владений Соединенным Штатам проходила 26 сентября по старому стилю. Русское правительство представлял капитан Пестряков, а Соединенные Штаты — генерал-майор Руссо. В три часа пополудни батальон войск Соединенных Штатов под командой майора Вуда выстроился в линию перед домом правителя колонии. В половине четвертого собралась большая толпа. Русский флаг, по-видимому, не хотел спускаться — зацепился за шест и остался на высоте около сорока футов от земли. Когда к нему полезли три матроса, взыграл ветер. «Как уполномоченный императора Российского, — взял под козырек капитан Пестряков, — я передаю вам территорию Русской Америки…» Он говорил негромко. Так что его слышали только правитель колонии князь Максютов, американский генерал Дэвис, капитан Кусколь. Княгиня плакала».
С тех пор после каждого ужина сразу же начиналось собеседование. Штурман крестиком отмечал место на карте: «Мы находимся….» За ним кто-нибудь знакомил с частью затраверзной суши.
На «Тафуине» придерживались численника. Когда заносило в западное полушарие, вычитали день, в восточном — прибавляли. Потом сбились, счет времени пошел в тоннах: сколько рыбы пропускала морозилка, имеющая определенное ограничение. Океан не знал, что есть субботы, воскресенья и праздники, выполнял свой план на валу, а рыболовы точно так же — свой.
Через трое суток, что ли, когда на транспортерную ленту носового трюма с чьего-то плеча лег последний ящик с замороженной рыбой, в каюту Назара влетел Игнатич, спросил, как занимающегося не тем, чем нужно:
— Сидите? Читаете?
— А собственно, что случилось? Кончилась забивка трюма? Пора на перегруз?
Разве так можно? Игнатич упер руки в бока, чуть откачнулся, словно сожалея, что первый помощник стал как все. Надо поднимать людям тонус, он же вроде заурядного производственника печется только о конечных результатах. Не хочет знать, чем обусловлен подъем производства.
— Идемте со мной, — сказал, не обещая добра.
В столовой, на экране, сплошь белые березы бежали мимо скачущей тройки гнедых, во взвихренном клубящемся снегу часто мелькали лохматые ноги, появлялась заиндевелая дуга, захлебывался колокольчик, струился след кованых саней, и все, что находилось рядом, хотело, чтобы русское веселье никогда не кончалось.
