В первом ряду, как обычно, лежали, заранее, еще до сеанса, прихватив с собой подушку. С ней, в зависимости от того, какой студии крутили фильм, случалось, засыпали.
«В лёже, где же еще Кузьма Никодимыч? Там его место, нигде больше не выносит болтанку», — подумал Назар и разглядел его: «Сидит!» Поискал руку Игнатича, сжал ее:
— За этим вы звали меня? Чтобы я сам увидел? Спасибо!
Сзади кто-то потребовал пригнуться. Игнатич увлек за собой Назара к переборке со стендом рационализаторов, оформленным Нонной в три цвета, сказал, будто стоило торопиться:
— Молодец он!
Конечно! Не забыл про сына, подставил под его судьбу собственные руки, не раздумывая, чем все может кончиться.
Совсем по-новому, с затаенной грустью Назар посмотрел на капитана. Таким Зубакин сам себя сделал. Прагматик, наверно. Только поэтому он ничего не разглядел в безумной и естественной решимости Кузьмы Никодимыча войти в океан, тихий только летом, может быть, всего с месяц-полтора.
А что, разве много похожих на него отцов?
Он, румяный оттого, что всласть наработался, в синей сатиновой робе, в сапогах на неистираемой подошве, подтянул тонкие тросы с петлями на концах — подхваты, выпустил их из рук, на что промысловая палуба не отозвалась, потому что она, покрытая деревом, успела изрядно намокнуть. На нее с разбегу прыгнул Бич-Два — брызги полетели во все стороны.
— Запарились! — крикнул Ершилову. Тотчас впопыхах схватил крюк троса, не глядя завел его себе за спину, ринулся с ним вдоль вытащенного полного трала, готовый, если что задержит, «пойти на циркуляцию», то есть повернуться, а потом дернуть изо всей силы.
Наконец Ершилов, стесняясь своего трудолюбия, распрямился, не без труда расправил плечи. Как раз тогда натянутый Бичом-Два трос не очень больно подсек под колени Назара: поторопил его на пути к промысловому мостику.
Вдыхая полной грудью, Ершилов развернулся к трапу, не спеша поднялся на три-четыре ступеньки и обернулся.
Вид оттуда был исключительный, про это Назар уже знал. Рядом за бортом сеялась колючая снежная крупа — солнечный свет пробивал ее с зюйда. В стылой водной глади, вблизи высоченной каменной дуги с оголенными выступами, широкими припорошенными расщелинами и редкими деревцами-уродцами, возле зализанного прибоями песчаника собралась на отстой океанская сельдь. Не то что кишмя кишела, подпертая снизу множеством себе подобных, она кое-где не могла заглубиться, билась и прискакивала, распертая изнутри нагульным жиром, с густо-синей, плоской, как обушок, спинкой.
А с веста, из-за серого галечника, к ней, преднерестовой, двигалась точно такая же сельдь, толкала к ставным неводам местных колхозов, под хлесткие гребные винты мэрээсок — на одну неподатливую темную тучу налезала другая, еще побольше.
Для «Тафуина» отпала необходимость пробиваться и поворачивать. Облегченный, без бобинцев, трал бледной узкой полоской бесшумно катился по маслянисто блещущему стальному слипу, ниспадал с него и тут же становился наполненно круглым до хвоста-кутца с завязанным отверстием.
Экипаж брал реванш за тряские, мало что принесшие дни. Все трудились. С Бича-Раз, возведенного в сан добытчика, лил пот — такой же пересоленный, как ручей из-под мокрой траловой мотни.
В рыбцехе упоенный работой рулевой с бородой викинга грохнул к ногам своего напарника Назара новенькое оцинкованное ведро: мой надежный товарищ в походе за три моря, ты тоже запалился, как я. На, пей!
Очень вовремя! Назар поспешил опустить голову, чтобы скрыть, как встретил сочувствие. Сразу отер иссушенные жаром губы, отхлебнул через край, мельком увидел в покачивающейся воде свое отражение. «Ого, что со мной!.. Как исхудал-то. Смотреть не на что».
Не дальше чем в пяти футах от него вместе с транспортерной лентой, громоздясь над ней, неслись членистые, не совсем обособленные, блещущие перламутром сельдяные острова.
«Что нацепил наш незадачливый фирмач?.. — Разглядел среди бегающих обработчиков ноги Зельцерова. — Что у него за… обувь? Самошитые сандалии? А в чем уверяет мастера, никак не разберу. Ах, морозим не столько! Способность камеры больше. Жмет на Игнатича: требует поднажать».
Перед вечерним чаем Назар прямо с фабрики, в чем был — в берете на стриженой голове, в топорщащейся синей сатиновой куртке, с подоткнутым фартуком — ввалился в спальный уют Зубакина, измученный неотступной мыслью. Он сразу изложил бы все, если бы за портьерами не полилась, не заквохтала, булькая, вода. Это Нонна освобождала графин.
У Назара сразу участилось дыхание: «Я больше уже… конец! Не выдержу».
— Нельзя ли сразу по существу? — перехватил его взгляд Зубакин.
С всклокоченным рыжим чубом над выпуклым упрямым лбом, голый по бедра, он восседал на разобранной постели, свесив чуть прикрытые одеялом ноги.
— Анатолий Иванович! Я не меньше вас понимаю, что в Олюторке мы не от хорошей жизни. Нужда в нее загнала. Только сколько уже берем сельдь!..
— Если ничто другое не попадается!
— Дайте закончить. То, что делаем…
— С твоим участием. Ты организовал подвахты…
