Сквозь настил на ноги Игнатича плеснула морская вода. Ничто другое не заставило бы его отвести взгляд от окуней.
Лето опять слонялся в рыбцехе столь же дисциплинированно и деятельно. Пошмыгал ногами рядом с обработчиками возле купели с пресной водой, подвернул к ним выкаченную из морозилки тележку, отступил перед рулевым с бородой викинга, дал ему пройти к упаковщикам — прижался спиной к бордовому пиллерсу.
Занятый подвахтой простор между морозильной камерой и ходом в утилизационный цех сверкал от нелучистого света ртутных ламп. Венке он напоминал зал кое-как заселенной пещеры. Чем не сталактиты, вытянутые книзу стекла светильников в проволочных корзинах? А пирамиды жестяных противней? Они как сталагмиты. Ему не терпелось сказать об этом кому-нибудь. Рядом, изгибаясь, лазил Ершилов — проверял стопорные устройства тележек. Ни один слесарь не смог бы успеть за ним, делать то же самое быстро и точно.
До Назара Лето осталось с полшага. Прибился к Венке. Бедовому просветителю по морской части никак не удавалось занять ту, единственно удобную, стойку. К тому еще попал ему никудышный нож, норовил вывернуться из рук, не резал где требовалось.
Упер в палубу ноги второй штурман, начал наставлять:
— Набирай окуней про запас. Затем — смотри как! Раз их… На первый счет вспарывай живот, на второй — выскребай из него… Не так! Экономь движения. («А к первому помощнику сейчас мне нельзя, потому что ему пока некогда. Потом подойду. Лучше б без свидетелей».)
Венка экипировался, как все. Натянул белые нитяные перчатки, поверх них — желтые, резиновые. Клеенчатые нарукавники поддернул по самые локти, такие же желтые и тоже резиновые. Подтянул повыше, под подбородок, непромокаемый прорезиненный фартук. Учел, как расположены квадратные, забрызганные кровью дыры: в какую опускать чистых окуней, нельзя ж спутать. Носок ножа-треугольника повел от себя, с нажимом возвратил его обратно по кривой и, едва прижатый к окуневым ребрам, лихо послал вбок.
— Эх, что проку в лени? Кто прозвал ее матушка? За что? — с восторгом пришедшего порезвиться воскликнул Назар. — Проживем сиротами!.. — Выхватил рыбину, как с раскаленной жаровни. — Я тебя сейчас!.. — Занес над ней нож: — Ииэ! — Со следующей расправился еще быстрее. А в общем, будто отбивался от них. Посмотрел на морозилку — на ней громадная цифра. Что она означала? Он занял не лучшую позицию, за Бичом-Два, и, заметив, что Венка едва шевелится, перешел к нему, сказал про норму: — Полагается две с половиной секунды на штуку. Помнишь?
Венке было хоть провались. Задержал взгляд на своем ноже, признался:
— Руки будто крюки. А отчего — не пойму.
Назар тут тоже освоился, как в штурманской с Плюхиным.
— Не так надо!.. — остановил Венку. Показал свой прием вспарывать бока окуневых брюшек. — Не бери слишком высоко. Вообще, сила — дура. Режь (наблюдай за мной!) с продергом. Здесь, по-над плавником. Внутренности сю-да!..
Дима тоже не хлопал ушами, схватил суть Назаровой науки, сказал:
— Правда. Век живи — век учись.
— Ты, что ли, старый? — буркнул Зельцеров.
Назару недоставало только самой малости обрести то расположение духа, когда все оказывается само собой и кстати: ты не лишний, в тебе, в твоих настоящих и будущих успехах все заинтересованы. С готовностью поддержать посмотрел на Венку — потерянного сына Кузьмы Никодимыча, приверженца той доблестной старинушки, когда ходили под парусами на край света, во льды, и не кичились, что покоряют природу. Окуни бежали на него разрозненные и в кучках, соскальзывали куда полагалось, округло-выпуклые, кумачовые, в радужных, переменчивых искрах на белых срезах, очень сочные, источали запах мглистой бездны, как будто бы тяжкий и холодный…
Кузьма Никодимыч не пропустил того мига, когда освоился его парень. Не сразу — успел упреть. Наловчился, набрал скорость. Уже не он, а еще один обожатель ушедшего в небытие крылатого флота, Клюз, отставал от темпа подвахты Игнатича из-за того, что случайно поймал наизлейшую колючку. Надо бы не дать ей обломиться. Нет же, вгорячах замахал рукой. Ах как ломило у него теперь кость большого пальца, чуть не до плеча! Где там обхватывать окуней — только прижимал их подле себя, а они норовили вырваться, выскользнуть, стрельнуть вниз, к ногам. Нет, больше так невозможно. Разогнулся, чтобы узнать, какой выход с фабрики ближе.
Ему попался на глаза лысый Игнатич.
— Я не без понятия, сознаю, что с тобой, — тотчас же сказал он Клюзу. — Иди к врачу, подлечись. А как же? — Тоже, как Назар, на морозилке увидел цифру: 798.
Морщась, Клюз втягивал через зубы воздух, корчился, как от мороза, и не уходил. Подобрал себе самого большого окуня.
