Игнатич настроился поработать за себя и Клюза. Вздохнул поглубже. Вскоре печали, какие лежали у него на душе, слетели прочь, в том числе давнишние, со времен первых натисков Зубакина на Назара. Председатель судкома отводил душу — преодолевал сопротивление окуневых бочков под блескучим лезвием. То и дело до слуха Бича-Раз доносилось отчетливое, полное: хрусть! Хрусть! Этот отрывистый звук витал над всеми, отмеривал такт напряжения мышц и для Бича-Два, и для кока, и для боцмана… Всех захватила и словно приподняла сверхурочная песня-работа, начатая, как обычно, Назаром.
— Не мучайся, Клюз! Уйдешь в амбулаторию — тебя никто не осудит.
— Пожалей себя! — сказал Ершилов.
— Попридержи свой язык!
Клюз, вообще-то, ничего не таил против Ершилова. Ответил ему не очень вежливо? Так надо ж было как-то скрыть, что в добром отношении к себе увидел собственное значение.
Игнатич запротестовал. Клюз схватил окуня, поднес к нему нож.
«Не так получилось у моего друга. Не очень ловко», — пожалел Назар. Пошел на хитрость. Подозвал к себе товарищей Клюза:
— Вы можете покурить втроем. Только с уговором. Сначала… — махнул рукой в сторону Клюза, — проводите его в амбулаторию.
Оба Бича раскусили первого помощника. Как будто застеснялись, что к ним так не шло. Клюз мог вполне обойтись без амбулатории — как можно было в этом сомневаться? Подвахта без них никак бы не обошлась. То есть их коллектив.
Они и раньше знали наиприятнейшую близость к труду. Только споткнулись на больших деньгах. Гнала их после по жизни злосчастная страстишка заработать, подработать, приработать — вытряхнула из них человечий дух.
Вроде не без повода Бичу-Раз вспомнилась их поездка из Находки в Сибирь. Только один эпизод. Зимой при сорока градусах тянули высоковольтку от Мамаканской ГЭС к золотым приискам…
А Бичу-Два пришло на память, как Бич-Раз вызволял из горящего вагончика электрификаторов Восточно-Сибирской железной дороги балетку с документами Клюза.
Все вместе они, трое, как только забыли о собственных интересах, почувствовали себя опять людьми.
— Глаза-то у твоего окуня отчего такие? На лоб вылезли?.. — врасплох застал Клюза кок.
— От разности давления, — бухнул Лето, будто по заказу созданный исполнять параграфы.
— О-ох! — посмотрел на него Дима, как на недоумка. — Фантазии у тебя, гляжу… Совсем нету…
Кок не отличался игрой ума и все же острил:
— Это же после Назара Глебовича. Он про что говорит, известно. Про план. Выполнить, перекрыть!..
Игнатич украдкой посмотрел на Клюза. Прищурился. «У меня язык не поворачивается Клюза назвать Клюзом. Не могу! Не в том дело, что на него навешали черт-те что. Главное, каким Клюз стал. Есть! Каждый его друг — тоже… Чем отличается Бич-Два от тех, кто работает так, как будто больше не придется. С жадностью. Постой, погоди! Клюз — это, если не ошибаюсь, Варламов? Варламов Спиридон? Точно! А Бич-Два — Никанов.. Не то Валерий, не то Валериан? Бич-Раз — Бичнев, с его фамилии перекрестили их всех. Бичнев Милентий».
— Спиридон? А, Спиридон? Ты что?
Более чем на полгода разлученный с сушей любитель совсем иной жизни, без встрясок, Варламов Спиридон выпотрошил одного окуня и выбрал себе наиболее бойкого. Про то, что он Спиридон, а не Клюз, давно забыл. У него, когда услышал обращение к себе, ничего не выявилось на лице. Назар присмотрелся к нему, уже полный сочувствия: «Не сердись шибко-то! Тебе возвращается твое собственное имя. Ты его заслужил».
Самому ему, первому помощнику, понадобилось поправить лезвие ножа, схватил наждачный брусок и сказал:
— Спиридон Дормидонтович! Тебя никак не докличется Игнатич. Сотвори добро — отзовись!
Клюз взял в щепоть морщинистую часть своей резиновой перчатки, придирчиво осмотрел напалки, один, порванный, сдвинул вбок:
— Что надо? — ни на кого не глядя, виновато и гневно произнес он. На миг, не больше, перестал вспарывать брюшки. А потом почистил стол под руками, соскреб с него рыбий желудок с пузырем и кучку чешуи.
«Фамилия — наше прошлое. Говорит: откуда мы, чьи. По ней можно узнать, с кем встретился, — думал Игнатич. — Хотя наш океан тоже прозван Тихим. А таков ли? Чаще великий. Особенно осенью, зимой. На нем так дает! Полное же имя — что честь. А она не для всех. То, что отчество — честь, вне всякого».
— Что здесь такое?.. Что превыше всего? Не конечный результат, хотя без него, ясное дело, так накостыляют, что ай да ну, — рассуждал лобастый Бавин.
Никанов набросился на трех окуней сразу, подтащил их к себе, открылся:
— Я, как собака, все понимаю, а выразить не нахожу слов.
— Сам процесс! Как в неразделенной любви ухаживанья, тревоги перед свиданиями, безумные надежды.
