— Юзеф, я могу дать вам посмотреть эти листки, но ответить, где и как я их достаю, увольте: предательству не учен.
…(Никто из следовавших в поезде не знал, что автором этой статьи в «Искре» был Ленин. Но угадал Николаев верно: в газете выступил новый вождь партии.)
«Милостивый государь Игорь Васильевич!
В связи с тем, что фотограф Московского охранного отделения Грузденский был в отъезде по причинам вполне уважительным, только сегодня ему передали фотографические карточки ссыльнопоселенцев Дзержинского и Сладкопевцева, кои совершили дерзкий побег из Якутской губернии. Фотографические карточки распечатаны Грузденским в количестве тридцати штук, показаны филерам и отправлены в железнодорожную жандармерию.
Остаюсь Вашего Высокоблагородия покорным слугою
По прошествии двух дней после того, особого с Шевяковым разговора, когда Глазов с Граббе рассчитался (к немалому для ротмистра удивлению), подполковник вел себя так, словно бы ничего между ними не было. Поэтому когда сегодня Шевяков заглянул в его кабинетик без стука, Глазов, внутренне содрогнувшись, сразу определил: началось!
И — не ошибся.
— Вот, — Шевяков достал письмо из десятка других, по форме похожих, — на ловца и зверь бежит. Все остальные-то о чем? «Хочу послужить верой и правдой делу охраны устоев Империи. Могу давать сведения о студентах, профессорах и революционерах». А это, извольте взглянуть, Глеб Витальевич, пахнет духами и написано на твердой бумаге.
— Дайте, — хмуро сказал Глазов и пробежал текст:
«Ввиду крайне тяжкого материального положения, в коем я оказалась, хотела бы увидаться с чинами охранного отделения Варшавы для беседы о моем возможном сотрудничестве. Я хорошо знакома с Розой Люксембург, Тышкой и Адольфом Барским в Главном Правлении социал-демократии Польши и Литвы, а в Варшаве мне были известны Ганецкий, Уншлихт (до его ареста), Винценты Матушевский, Каспшак и Дзержинский, когда он еще не был арестован. За услуги я хочу получать не менее ста рублей в месяц. Если это мое условие не будет принято, прошу не беспокоить себя ни звонком, ни письменным ответом.
— Каково? — спросил Шевяков. — Для вас работа, Глеб Витальевич. А я потом с радостью оформлю это.
— Пусть ваши люди подберут все по Матушевскому с Ганецким и по Дзержинскому, — сказал Глазов, продолжая свою игру.
— Уже. Дзержинский-то сейчас в бегах, но я тут его братьев выявил, все они под филерским наблюдением. У его сестрицы, у Альдоны, родился младенец, кухарка там по моей части. Дзержинский, как записано в его формулярчике, имеет страсть к детям: агентура уверяет — заглянет всенепременно.
— Но его сестра живет в своем имении, в Варшаве не появляется.
— Так он, глядишь, к ней в имение-то и наведается. А мы — тут как тут.
— На что ориентировать Гуровскую?
— Как на что?! На сотрудничество, так сказать!
— Это я понимаю, — поморщился Глазов. — Меня интересует сфера будущей деятельности.
— Сферу я определю. Когда вы будете убеждены, что человек она верный, я определю сферу.
— Что у вас по Гуровской собрано?
Шевяков протянул Глазову несколько листочков бумаги: друзья, родственники, знакомые.
Глазов, бегло просмотрев листочки, поднял трубку телефона, назвал барышне номер «64–91», кроша длинную папироску в ожидании ответа.
— Да.
Голос был ломкий, ждущий, красивый.
— Вы писали нам, — сказал Глазов. — Вот я и звоню. Добрый вечер, госпожа Гуровская.
— Добрый вечер. С кем имею честь?
— За вами подослать пролетку? — не отвечая на ее вопрос, предложил Глазов. — Или вы сами? Мы от вас недалеко.
— Я знаю. Пролетку подсылать не надо.
— Вуальку только наденьте, пожалуйста, чтоб лишних глаз не было, хорошо?
— Какую вуальку? — голос на том конце провода дрогнул, выдал характер, который подчиняться не любит.
— Желательно темную. Мой помощник вас встретит у входа через десять минут.
