— Я ничего не понимаю, — повторила Гуровская, но в ее вопросе было искреннее желание понять, и Шевяков ощутил это быстрее Глазова, и Глазов поразился тому, как мужлан быстро и легко загнал в угол интеллигентную девицу, с которой он бы наверняка возился не один час, прежде чем решился на такое открытое и ясное, и ощутил не просто к Шевякову ненависть — за то, прошлое, но и зависть профессионала…
Когда Гуровская ушла, Глазов заметил Шевякову:
— Красиво сработали, слов нет, только зря связями Дзержинского пренебрегли — я б поспрошал куда как подробнее: искать ведь его нам…
— Чего искать-то? — ухмыльнулся Шевяков. — Он если не к брату или сестрице, так на типографию сам подлетит, словно бабочка, так сказать, на огонь. У родичей — Гуровская поджидает, а в типографии — Ноттен рассказики штампует, куда ж ему, лапушке, деться?
«Милостивый государь Николай Кондратьевич!
Фотографии, присланные во вверенное мне отделение, долженствующие изображать портреты бежавших ссыльных поселенцев Дзержинского и Сладкопевцева, не могут быть использованы в розыскной работе, поскольку качество их (желтизна, потеки, размытость) лишает возможности запомнить основные, характеристические черты и, наоборот, могут привести к досадным недоразумениям, когда преступники проходили безнаказанно, а уважаемых господ задерживали и подвергали обыску (см. циркулярное письмо № 9429). Сблаговолите дать указание, Николай Кондратьевич, соответствующему делопроизводству, отправить расширенный словесный портрет, ибо в присланном о Дзержинском сказано лишь то, что он „с мягкими усами и вызывающей наружностью“, в то время как циркуляр, разосланный после его предыдущего побега, указывал на родинку с левой стороны подбородка. Тот ли это Дзержинский или какой новый, в разосланном циркуляре не указано.
В ожидании дальнейших распоряжений, Вашего Высокоблагородия покорнейший слуга
Гудок был пронзительный и до того жалостливый, что Дзержинский проснулся. Сладкопевцев стоял возле окна, высунувшись по пояс. Пахло углем, гарью и жженой травою.
— Что случилось? — спросил Дзержинский.
— Не знаю. Жандармы бегали.
— Много?
— Человек десять. Это Орша. Мы вместо пятнадцати минут стоим сорок. Я давно не сплю.
— Почему меня не разбудил?
— А какой смысл? Денег нет, бежать некуда — это не Сибирь.
— Тише.
— Они храпят. Слышишь, как заливаются?
Дзержинский спустился со своей полки, оделся, отворил дверь (по-тюремному — осторожно) и проскользнул в коридор.
Проводники стояли на платформе, курили в кулак, молча смотрели в голову состава, иногда поднимаясь на носки.
— Кого поймали? — спросил Дзержинский.
Проводники вздрогнули: Дзержинский подошел неслышно, стоял в темноте дверного проема, не освещенный трепыхающимся светом фонаря.
— Не извольте тревожиться, ваш сиясь. Скоро поедем.
— А что случилось?
— Да вы отдыхайте, отдыхайте…
Второй проводник, тот, что поменьше ростом, посуше в плечах, зло поморщился:
— Бузу затеяли артельные, что насыпь новую сыпят. Рвань поганая, мужичье темное…
Дзержинский спрыгнул на перрон, вдохнул прогорклый вокзальный воздух.
— Скоро разгонят, — продолжал угодничать маленький проводник. — Если б днем, стрелять можно, а так опасаются пассажиров тревожить. Уговаривают.
Дзержинский поежился зябко, спросил, где буфет. Маленький проводник предложил сбегать, но пассажир отрицательно покачал головой:
— Я люблю ночные буфеты. Без меня не уедете?
— Никак нет, ваш сиясь, — ответил маленький и, легко вспрыгнув наверх, достал красную слюду, укрепил ее на фонаре и пояснил: — Не извольте тревожиться, мы сигнал укрепили, значит, для вас три раза гудочек будет или я добегу.
— Хорошо.
Дзержинский по привычке хотел было огладить усы, но руку даже не поднял, контролировал себя отменно: будучи связанными с охранкой, проводники международного состава сразу б могли приметить, что пассажир не привык к своей бритой, актерской внешности.
