Положив трубку на рычаг, Глазов попросил Шевякова:
— Начальному общению просил бы не мешать, Владимир Иванович, я предпочитаю работать соло.
— Хорошо, — чуть помедлив, ответил подполковник, — у каждого, как говорится, свой стиль. Ни пуха ни пера.
— Спасибо.
— А «к черту»?
— Не знаю, как у вас по части юмора, Владимир Иванович, а то б послал…
…Ротмистр усадил Гуровскую в кресло, предложил чаю с лимоном и осведомился:
— По отчеству как позволите вас называть?
— Казимировна. Елена Казимировна.
— Меня зовут Глеб Витальевич. Рад знакомству и благодарю за письмо. Но сразу хочу сказать вам, Елена Казимировна, о ста рублях не может быть и речи. Бога ради, не сердитесь и постарайтесь меня выслушать непредвзято. Мы сто рублей редко кому платим. Да что же тут секретиться, я — чуть больше ста получаю, а ведь к этим деньгам шел семь лет. Конечно же, окажи вы государю и охране какие-то особые услуги — мы можем обратиться с хлопотами в Санкт-Петербург, в Департамент полиции.
— О какой сумме может идти речь?
— Прежде чем я отвечу вам, сблаговолите объяснить, на какие цели вам надобны деньги?
— Надоело в нищете жить.
— Не верю.
— Почему?
— Да просто-напросто потому, что вы говорите неправду.
— Я говорю правду.
— Если вы говорите мне правду, возможны два исхода, Елена Казимировна. Первый: мы установим, что вас к нам подослали «товарищи», но сие — вряд ли, слишком вы открыто лжете. Второй: вы ничего не знаете о революционерах и пришли нас шантажировать, ибо в той среде, которую вы изъявляете желание освещать, очень быстро обнаружат человека, которому, по вашим словам, «надоела нищета», и перестанут такому человеку верить. Зачем вы тогда нам? Ради какой корысти? Итак, я повторяю свой вопрос…
Гуровская перебила его нервно:
— У меня есть друг. Он голодает.
— А вы? В каких условиях живете? Где? На какие средства?
— Отец умер. Я учусь в Берлине. Мама высылает мне крохи, чтобы я могла снять мансарду и не умереть с голода.
— Вы учитесь медицине?
— Да.
— Ваш друг — поэт?
— Да… Хотя больше, кажется мне, публицист. Откуда вы знаете об этом?
— Он сейчас в Варшаве? — не отвечая Гуровской, продолжал Глазов.
— Да.
— Его имя?
— Я назвала вам себя — этого достаточно.
— Владимир Ноттен его зовут, разве нет? — тихо сказал Глазов.
— Да, — так же тихо ответила Гуровская, ощутив внезапно безразличную усталость.
— Я что-то читал… Погодите, это он недавно опубликовал в «Утре» рассказ о маленьком мальчике-сироте, о его страдании у чужих и о самоубийстве?
— Да.
«Господи, — с ужасом вдруг пронеслось в голове Гуровской, — зачем я начала все это?! Они же сомнут меня и уничтожат! Не смогу я ни Влодеку помочь, ни себе, ни нашим — это же все бред какой-то! Надо встать и уйти, сейчас же уйти!»
Впившись глазами в лицо женщины, словно ощущая все, что происходило сейчас с нею, Глазов тихо сказал — будто выдохнул:
— Мы подружимся с вами, Елена Казимировна, подружимся…
В дверь постучали.
— Я занят, — негромко сказал Глазов, но дверь все же открылась, и в кабинетик проскользнул Шевяков.
— Не помешаю, Глеб Витальевич? — спросил он и учтиво поклонился Гуровской.
— Коли пришли — садитесь, — поморщился Глазов. — Это мой помощник, пояснил он Елене Казимировне снисходительно, — Владимир Иванович его зовут, милый и добрый человек.
— Спасибо за аттестацию, — кротко улыбнулся Шевяков. — Так вот, Елена Казимировна, я, чтоб не затягивать беседу, — вы потом с Глебом Витальевичем все мелочи-то обсудите, — хочу о главном… Вы — к нам, мы — к вам, сразу, как говорится, друг к дружке. Ноттену мы поможем, обяза…
Гуровская перебила его:
— У вас принято подслушивать?
— Нет, нет, это у нас запрещено категорически, — нахмурился Шевяков. — Это — категорически! Имя Владимира Карловича Ноттена мне известно не первый месяц — нервен, как всякий талант, нервен; что одному скажет, что другому, а ведь к нам все сходится, к нам, Елена Казимировна. Вы только ему, спаси господь, не вздумайте чего-либо открыть — потеряете навеки. Наоборот, как это у товарищей эсеров: «В борьбе обретешь ты право свое!» Вы продолжайте быть его единомышленником, иначе горько ему станет, горько до полнейшей безысходности. И чтобы легче обоим было, а особенно, Елена Казимировна, вам, мы поможем поставить на вашей квартире подпольную типографию.
— Какую типографию? — удивилась Гуровская. — Я ничего не понимаю… Я могу помогать в ином: я сдружилась в Берлине с Розой Люксембург, с Тышкой, Барским; Дзержинского по Варшаве знала…
— Это мы прочитали, — продолжал Шевяков, словно бы не слыша Гуровской. Вы про это обстоятельнее, так сказать, изложите и адреса напишите. Дзержинских завтра навестите. А сейчас давайте про типографию подумаем. Согласитесь оборудовать хорошую типографию, где можно печатать горькие рассказы Ноттена, которые цензорский комитет не утверждает? Или — поостережетесь?
