...Милюков всегда с недоуменным юмором вспоминал свой арест в 1900 году, после того как выступил на вечере памяти Петра Лаврова - главного противника бунтарей во главе с Бакуниным. Он ведь на том памятном вечере звал к примирению, к национальной гармонии, пугал возможностью террора отвратительного по своей жестокости, - коли не открыть путь реформам; он звал к разуму, к эволюции, а пришли жандармы и увезли в дом предварительного заключения на Шпалерной. И хотя ежедневно друзья присылали в камеру пирожки с грибами и свежую астраханскую белужку, чувство горестной обиды не оставляло доцента. Попросил абонемент в Публичной библиотеке подобрать материалы по Петру, сказал, чтоб привезли стол из дому, сел писать, работал самозабвенно. Когда стражник во время прогулки сообщил об убийстве студентом Карповичем министра Боголепова, испытал ужас: "А ну, как обвинят в подстрекательстве?! Касался ведь террора, пусть даже порицал, но слово-то произносил, слово-то вылетело!" Поэтому, когда вызвал на допрос генерал Шмаков и начал угрожать полицейским всезнанием, требуя ч и с т о с е р д е ч и я, Милюков с трудом сохранял лицо, не понимая, в чем ему надобно признаться, - ничего противозаконного он не делал и в мыслях не держал. Шмаков и г р а л горестное недоумение, звал к мужеству: "Вот, помню, допрашивал страдальцев из "Черного передела", так те были горными орлами, сразу говорили: "Да, я революционер, да, я хотел вашей гибели!" А теперь? Мелюзга пошла, воробьи навозные". Милюков брезгливо отметил, что в голове тогда пронеслось: "Лучше живым воробьем, чем мертвым соколом". Отпустили его без суда, обязав покинуть Питер. Уехал в Финляндию, там работал над книгой, туда пришло известие, что по решению министерства осужден за г о в о р е н и е л и ш н е г о на полгода тюрьмы. Испросил высочайшего разрешения на отсрочку приговора, отправился в Англию совершенствоваться в языке. Когда вернулся из-за границы и пришел в "Кресты", там принять отказались: выходной день. Пришлось садиться в понедельник: камеру за ночь хорошо вымели и проветрили, поставили стол побольше, чтоб удобнее было работать с книгами. Однако срок отсидеть не удалось: по прошествии трех месяцев вызвал министр внутренних дел Плеве Вячеслав Константинович. Грозный сановник был любезен, пригласил в к р е с л а, к чаю; умно и комплиментарно говорил о книге арестанта "Очерки по истории русской культуры"; интересовался причиною "досадных недоразумений" с "дуборылами" из полицейского ведомства; пиететно отозвался о профессоре Ключевском, хлопотавшем за своего талантливого ученика перед его величеством государем императором, который и повелел ему, Плеве, побеседовать с доцентом лично, дабы вынести собственное суждение о Павле Николаевиче, обязанном, по словам Ключевского (ставшего ныне наставником брата государя - Георгия), приносить пользу русской науке, а не сидеть взаперти, словно какой социалист.
Милюков с досадою вспоминал впоследствии ту искренность, с какой он потянулся к Плеве, и как он излил ему сердце, в ы с к о б л и л душу, ничего не утаив про свои мысли об империи, ее настоящем и будущем.
- Что бы вы ответили мне, - задумчиво произнес тогда Плеве, выслушав исповедь Милюкова, - если б мы предложили вам пост министра народного просвещения?
Острый мозг доцента в секунду просчитал вероятия: какой ответ ждет Плеве, какой следует дать, исходя из обостренного чувства перспективы, какой угоден л е т о п и с и, а какой - ему, Милюкову. Ответил он по вдохновенному чувствованию "яблочка". Последствия не анализировал - ему казалось, что сослагательность, окрашенная юмором, будет угодна Плеве. Учел он и то, что нет в России сановника, который бы не был падок на достойно-умеренную лесть.
- Я бы отказался, - ответил тогда Милюков. - С благодарностью, но тем не менее скорее всего отказался б.
- Отчего?
- Да ведь что сделаешь для пользы отечества на том посту? Вот если бы ваше превосходительство изволили мне предложить занять ваше место, место министра внутренних дел...
