- Если бы поддержал Питер, - сразу же ответил Иван и резко подернул плечами: после того, как во время митинга украли револьвер, носил теперь два, рукава поэтому были как у извозчика - закрывали пальцы, а сейчас, сопровождая постоянно Ленина, набил карманы патронами, пальто "стекало" вниз. - Если бы путиловцы смогли остановить семеновцев. Если бы у нас были пулеметы. Если бы штаб действовал, а не говорил.
- Словом, - заключил Ленин, - восстание - это наука, а науке этой мы не были учены. Так?
- Именно.
- Зачем сразу соглашаетесь? Спорьте!
- Было б с чем... Нас хлебом не корми - дай поспорить...
- Это верно, - согласился Ленин. - В маниловском прожектерстве - главная наша беда. Намечать, согласовывать, предполагать - обожаем; А наука - вещь строгая, мы в нее трудно влазим: размах, великая нация, огромная страна, порядка никогда не было, все от чувства норовили, порыв, понимаете ли... А как до дела - "не нужно было браться за оружие", не надо отталкивать либералов...
- Да, Георгий Валентинович, видно, в Швейцарии засиделся...
- Мы тоже не в Перми жили, - заметил Ленин. - В эмиграции как раз изнываешь от отсутствия практической работы...
- В чем тогда дело?
Ленин промолчал, пожал плечами: до сих пор чувствовал в себе какое-то особое, щемящее отношение к Плеханову, вмещавшееся, видимо, в одно слово, бесконечно, с детства, дорогое ему, - у ч и т е л ь.
...По вагонному коридору загрохотали сапожищи - жандармы, их можно определить сразу по всепозволенности походки, топают и сопят, словно в атаку поднялись. В дверь, однако, постучали вежливо.
- Войдите, - сказал Ленин.
Дверь распахнулась, заглянул унтер, за ним любопытствующе, вытягивая шеи, толпились жандармы. Ленин поправил очки (пришлось заказать с тяжелой оправой, Красин считает, что именно такие меняют выражение лица, "размывают, - Ленину это запомнилось, - глаза"), строго спросил:
- В чем дело?
- Документ извольте.
Ленин протянул паспорт. Красин перед отъездом сказал, что "бумага" вполне надежна, в "работе еще не была".
Унтер оглядел купе; взгляд его цепляюще остановился на непочатом штофе зубровки - штабс-капитан велел "челаэку" купить в Клину, в буфете первого класса, боялся, что не сможет уснуть из-за флюса. Ленин заметил, как унтер осторожно, интересуясь, тронул пальцами красный, потертый плюш дивана. Здесь, во втором классе, - тихие, в кулак кашляют. Каковы-то они в первом? Наверное, не решаются входить, чувствуют себя с господами неуверенно. Подумалось: надо бы наших отправлять по стране и за границу в первом классе, меньше риска, деньги пока есть, Горький крепко выручил...
Унтер козырнул, выбросив пальцы из кулака, пожелал доброго пути, прокашлялся трубно, смущенно, видимо ждал, что п о д н е с у т.
...Горький. К этому человеку Ленин тоже испытывал особое чувство: внутри теплело; смотрел на него с гордостью, слушал изумленно; в неловких, но чрезвычайно объемных фразах ощущал постоянное присутствие о б р а з н о й мысли.
После возвращения из эмиграции Ленин пришел в редакцию большевистской "Новой жизни". Договор на издание газеты заключил поэт Николай Минский; Горький полагал, что большевикам не удастся получить легальное право на печатание своего центрального органа в цензурном комитете, и назвал кандидатуру - поэт был популярен и легок. Минский, заключив договор, весь день вместе с Гиппиус и Тэффи осматривал помещения, сдававшиеся под конторы; Зинаида Николаевна Гиппиус - во вкусе не откажешь - присмотрела на углу Невского и Фонтанки роскошные, с лепными потолками и огромными итальянскими окнами апартаменты. Наняли швейцара Гришу, старца с окладистой бородой, сшили ему красную ливрею - намекнули на ц в е т газеты; большевистскому редактору Румянцеву п о л о ж и л и немыслимый оклад.
Первый номер разошелся тиражом громадным - за шестьдесят тысяч экземпляров; вечером газета стоила пятьдесят копеек вместо трех; в приложении был напечатан устав и программа партии - впервые легально.
Минский по этому случаю закатил банкет; пришли Горький, Красин, Боровский, Лядов, Литвинов, Богданов; Гиппиус привезла с в о и х, - поэты были нечесаны, в невероятного цвета костюмах; дамы декольтированы. Мартын Лядов смотрел на них с ужасом. Поэты, узнав от Горького, что Литвинов дерзко бежал из з а т в о р а, обступили, з а т и с к а л и вопросами; Тэффи не скрывала слез. Минский поднял высокий хрустальный бокал с финьшампанем за "его величество рабочий класс!". Гиппиус прочитала стихи: "Страшное, грубое, липкое, грязное, жестко-тупое, всегда безобразное, медленно-рвущее, мелко-нечестное, скользкое, стыдное, низкое, темное, явно-довольное, тайно-блудливое, плоско-смешное и тошно-трусливое, вязко, болотно и тинно-застойное, жизни и смерти равно недостойное, рабское, хамское, гнойное, черное, изредка серое, в сером упорное. Но жалоб не надо, что радости в плаче, я верю, я верю, все будет иначе!" Поэты восторженно целовали ее, шептали про гениальность; разойдясь по углам, презрительно усмехались: "дамский классицизм".
