Плеве рассмеялся, перевел разговор на историю, заинтересованно слушал рассказ Милюкова о культурной политике Петра, дивился б р и т в е н н о с т и доцентового анализа и в заключение обещал завтра же доложить о беседе государю. Проводил до двери, как именитого гостя, а не арестанта. Через неделю Милюкова освободили. Сообщил ему об этом тот же Плеве. Чаем на этот раз не потчевал, портфель не сулил. "Не вступайте с нами в борьбу, - хмуро произнес он, - иначе сомнем. Я дал о вас государю положительный отзыв. Езжайте к себе на дачу, живите спокойно, вы свободны". А потом были годы в Америке и Англии лекции, успех, овации студенческой аудитории, знакомства с профессурой, раздумья о будущем империи, и эти-то раздумья привели Милюкова в Загреб - надо было выстраивать концепцию мощного союза славянских государств, который бы простирался от Адриатики до Великого океана. Для этого царь должен дать империи конституцию и парламент, столь необходимый в системе всеевропейского сообщества. Мощный славянский союз лишь и способен нейтрализовать честолюбивые амбиции кайзера; блок России, как матери славянства, Англии и Франции будущее мира.
А потом было Красное воскресенье (Милюков совестился называть этот день "кровавым" - слишком уж эмоционально, надобно готовиться к парламентаризму, а там, в парламенте, следует избегать эпитетов), новый курс лекций в Америке, возвращение в Париж, создание группы "конституционных демократов", которых сразу же - по новой страсти к сокращениям - обозвали кадетами; правые, из "Союза русского народа", называли, впрочем, обиднее - "кадюки", для тех страшнее европейского парламента ничего Нет, тем - только б по-старому, "как раньше", как при покойном императоре, при том не поговоришь!
И вот сейчас звонят от председателя совета министров Витте, звонят и справляются, не согласился бы он, Милюков, пожаловать на переговоры в Зимний дворец.
"Слово "переговоры" употреблено не было, - поправил себя Милюков. - Не надо забегать. Переговоры будут".
Он вернулся к рабочему столу, потянулся рукою к телефонному аппарату и вдруг близко и явственно увидел лицо Ленина. Впервые они встретились в Лондоне - лидер большевиков пригласил его к себе. Милюков чувствовал себя скованно в крошечной комнате Ленина, его тяготил дух спартанства и тюремной, камерной, что ли, аккуратности. Ленин слушал Милюкова внимательно, взглядывал быстро, о б ъ е м л ю щ е. Не перебивал, когда Милюков критиковал статьи социал-демократов его, ленинского, направления, которые вслед за своим руководителем настойчиво повторяли тезис о скорой и неизбежной революции в России. Милюков взывал к логике, пытался доказать необходимость эволюции, анализировал тактику "шаг за шагом", говорил о действиях "на границе легальности", но не переходя этой границы. Ленин хмыкнул: "Боишься - не делай; делаешь - не бойся". Милюков предложил "столковаться". Ленин удивился: "Если вы уповаете на царя, если вы ждете демократии от Плеве - как же мы столкуемся, Павел Николаевич? Мы говорим - работа во имя революции, вы проповедуете: "Ожидание во имя эволюции". Вы, простите за резкость, канючите; мы - требуем". Милюков тогда возразил: "Владимир Ильич, но ведь Россия не готова к безбрежной свободе!" Ленин сожалеюще посмотрел на Милюкова, ответил сухо, з а к а н ч и в а ю щ е: "Свобода не принимает определений, Павел Николаевич. Или свобода, или ее отсутствие".
...Милюков назвал телефонной барышне номер, услышал голос протоколиста Витте и сказал:
- Я обсудил предложение председателя совета министров с моими коллегами. Я буду завтра в семь часов в Зимнем дворце, Григорий Федорович.
- Вас встретят у входа, - уколол секретарь. - Встретят и проведут к его высокопревосходительству.
Милюков положил трубку и подумал: "Неужели, если просить, а не требовать, всегда на "встретят и проведут" будешь натыкаться? Неужто нельзя миром? Неужели побеждает требующий?"
Его обидела заметка в одной из газет: "Как политик Милюков сделан не из того материала, слишком привержен компромиссу, другое дело - историк, исследователь национального характера..."
