...Ленин прошел апартаменты по привычке стремительно. Румянцев, фактически главный редактор, едва за ним поспевал, приговаривая "легализуемся", обегая Ленина, распахивал двери, знакомил с секретаршами в пенсне и репортерами - все в английских клетчатых пиджаках, будто в униформах, сосут трубки.
Вернулись в редакторский кабинет; стола не было, Гиппиус купила секретер карельской березы с инкрустацией на охотничьи сюжеты - павловский стиль, восемнадцатый век. Горький устроился на широком, в пол-аршина, подоконнике, просматривал гранки. Ленин подошел к нему вплотную - затылок на уровне подбородка; поднялся на мыски, сунул руки глубоко в карманы, словно замерз, хотел согреться:
- Алексей Максимович, рассказывают, что товарищ Румянцев после кофе сигары стал спрашивать в ресторанах - главный редактор, понятное дело, но вы-то, вы! Товарищ Румянцев снискал себе славу как блистательный земский статистик, он интеллигент в третьем колене, но вы-то, Алексей Максимович, вы себя вспомните! Неужели вам ловко чувствовалось в подобного рода кабинетах, где столов нет, а сплошные гнутости, когда вы свои первые рассказы приносили?! Кто из рабочих в эти апартаменты придет?! Здесь же швейцар дверь распахивает, Алексей Максимович!
Договор с Минским расторгли, репортеров "в клетку" рассчитали, швейцара пристроили в ресторан "Вена" - помогли старые связи с распорядителем, сочувствовал партии, только после этого пригласили рабочих, предложили самим писать заметки в газету...
Ленин тогда пришел в редакцию вечером: задержался на заседании боевой группы ЦК, изучая материалы о положении в Кронштадте. Заглянул в комнату, где Румянцев рассадил за столом рабочих: двух молодых парней и девушку, синеглазую, веснушчатую, волосы будто лен.
- Ну, как работа? - спросил Ленин.
Один из рабочих - кочегар с Ижорского завода Василий Ниточкин - хмуро ответил:
- Не наша это работа. Сидим, потеем, а слова не складываются.
Ленин подвинул стул к тому столу, за которым расположился Ниточкин, спросил:
- Вы позволите посмотреть вашу корреспонденцию?
- Так вот она, открыто лежит.
- Некоторые товарищи, - пояснил Ленин, - если к ним через плечо заглядывать, не могут работать.
- Работать? - переспросил Ниточкин. - Работают, уважаемый товарищ, в цеху; здесь, в тепле, - не работа, отдых.
- Читаете много?
- Как научился грамоте - много.
- Сколько классов окончили?
- Гапоновский народный дом посещал, там учили...
- Какие книги любите?
- Политического содержания, про социальную революцию.
- Ну, это понятное дело, - согласился Ленин, - а вот, к примеру, Пушкина, Некрасова читать не приходилось?
- "Кому на Руси жить хорошо" - книга хорошая, правдивая, и хотя в рифму, но положение сельского пролетариата верно показывает.
Ленин чуть улыбнулся:
- Как думаете, Некрасову было трудно р а б о т а т ь свою книгу?
- Так то ж книга, а нам предложено написать об хозяевах. А что про них рассказывать - змеи, нелюди.
Ленин подвинул лист бумаги, исписанный Ниточкиным наполовину. Быстро пробежал: "Эксплуататоры наемного труда, слуги Царизма, сосут кровь из рабочего люда..."
- Это вы верно, - сказал Ленин, - только это неинтересно, это общие слова. Вы извините, что я т а к, но нам ведь правду следует друг другу говорить, льстить негоже... Ну-ка, вспомните, пожалуйста, что вас особенно восстановило против хозяев?
- Меня лично?
- Именно так. Только лично. В газету надо из себя писать, Про себя, про то, что знаете.
- Ну, если про меня, тогда... - Ниточкин задумался, потом удивленно поглядел на товарищей. Девушка подсказала:
- Ты об миноносце расскажи...
- Об этом не пропечатаешь, - откликнулся Ниточкин.
- А почему нет? - спросил Ленин, устроившись поудобнее возле стола.
- Да там сраму много, - ответил Ниточкин. - Словом, приехал к нам капитан с адмиралами миноносец принимать. Война еще шла, японец лупцует, ну, гнали мы, ясное дело, работали поверх смены, помощь своим-то надо оказать... Да... Ходил этот капитан с адмиралами, лазал по кораблю, а потом говорит: миноносец не приму, потому как в моей каюте иллюминаторы малы, солнца к обеду не будет, и писсюар не фарфоровый, и очко на толчке бархатом не обтянуто, - очень об заднице капитан тревожился, только чтоб на бархат для облегчения нужды садиться. И ведь не принял. Неделю мы иллюминаторы ему рубили, всю конструкцию меняли, потом писсюар ждали две недели, пока-то из Бельгии привезут, своих нет...
Ленин слушал с закаменевшим лицом, от гнева даже глаза закрыл. Потом, кашлянув, поинтересовался:
- Фамилию капитана помните?
- Как же не помнить - помню. Егоров.
