- Мы же уговорились, - Витте снова забежал, - думать нам пристало о будущем, зачем же обращаться к примерам прошлого? Культурных слоев общества введение военного положения не коснется. Наоборот, свободы, гарантированные высочайшим манифестом, будут надежно охранены всем могуществом власти. Кто наиболее разнуздан из левых групп в крае?
Впервые за весь разговор густо прокашлялся Тышкевич (Витте удивил его рокочущий бас - при таком-то голосе можно большей самостоятельности ждать), ответил рублено:
- Социал-демократия. Русскими инспирирована, ваше превосходительство.
- Снеситесь с генерал-губернатором. Я пошлю депешу, чтобы он обратился к вам за советом, - думаю, наши цели ныне будут совпадать по всем отправным позициям. Благодарю вас, господа.
Витте поднялся, проводил поляков до приемной, пожал руки в присутствии ведущих столоначальников (знал честолюбие варшавских гостей), дверь распахнул сам, легко обнял Дмовского - подчеркнул этим дружески-снисходительным жестом свою высшую и о к о н ч а т е л ь н у ю значимость.
Вернувшись в кабинет, Витте подошел к большому зеркалу, ткнул пальцем щеку - отечность стала угрожающей; посмотрел язык - обложен.
"Покуда нужен, покуда отдаю себя, - подумал Витте, - болезнь не страшна мне. Состояние здоровья - это инструмент, который в ход пускать надобно лишь в крайнем случае, для т о р г о в л и, чтоб пугнуть: "Или по-моему будет, или уйду". Люди моей профессии начинают чувствовать хворь и возраст, лишь когда отходят от активной деятельности".
Витте вернулся к столу, усмехнулся устало: "О т х о д я т? Кто же сам по себе отойдет? Покуда не отведут - так-то верней".
Вызвал секретаря, попросил приготовить чай и крекеры.
- Визитера приму внизу, в зале, окна которого на Неву выходят, - как, кстати, называется?
- Проходной, ваше превосходительство, там ни разу аудиенцию еще не давали.
- Значит, первый раз будет, - ответил Витте. - Пыль пусть обмахнут только, запушено там все...
Он решил принять Милюкова внизу именно потому, что Проходной зал отличался сухой деловитостью, лишен был обычного в Зимнем ш и к а, - профессор как-никак, освобожденец, роскошных залов, шелком убранных кабинетов и огромной, мореного дерева мебели чурается, к скромности, верно, тяготеет.
(Как и большинство сановников империи, Сергей Юльевич был оторван от тех, кто не состоял в Государственном совете, не посещал заседания совета министров и не был зван на дипломатические рауты, поэтому выводил для себя представления о профессорской оппозиции по книгам и письмам престарелого князя Мещерского, которого интеллигенты к себе не пускали, - во-первых, гомосексуалист, во-вторых, слишком шумен и целоваться лезет, в-третьих, нечист на язык присочинит ради красного словца небылицу, потом пиши в газеты опровержения!)
- Павел Николаевич, позвольте мне задать вам вопрос отправной, решающий: отчего ко мне не идут общественные деятели? Отчего такое чурание председателя совета министров империи, стоящей на пороге реформ? - спросил Витте.
- Не идут оттого, что не верят, Сергей Юльевич, - ответил Милюков, улыбнувшись, чтобы хоть как-то смягчить необходимую жесткость п р и с т р е л о ч н о г о ответа.
- А что нужно делать, дабы поверили?
Милюков пожал плечами:
- Вправе ли я давать вам советы?
- Советы плохи, коли их навязывают; я же прошу, Павел Николаевич.
- Довольно ограничиваться обещаниями, Сергей Юльевич! Вся наша история изобилует посулами и обещаниями, обещаниями и посулами. Раз сказав, должно делать! Иначе мы до конца уроним престиж власти.
Витте мягко улыбнулся:
- Мы?
Милюков, видно, не понял сразу - волновался, ибо говорил председателю совета министров то, что наболело, - резал, как ему казалось, грубую правду; споткнулся, поглядел вопрошающе: может, занесло?
Витте повторил:
- Вы изволили сказать "мы" о нас с вами. Простите, что перебил - мне было в высшей мере дорого услышать это о б ъ е д и н я ю щ е е именно от вас.
- Я никогда не отъединял себя от идеи русской государственности, Сергей Юльевич, от конституционной, просвещенной, гуманистичной монархии. Российская тайная полиция была всегда склонна создавать врагов государства, искать их там, где искать-то грех. Вся наша история - увы, вынужден повторить изобилует примерами горестными: начиная с недоброй памяти Александра Христофоровича Бенкендорфа, тайная служба более занималась созданием врагов, чем борьбою с ними...
- С этим покончено отныне, Павел Николаевич.
- Покончено, а не совсем! Мои друзья собрались на квартире графа Федора Илларионовича, и туда сразу же пожаловала охрана: собрание, оказывается, не было заранее зарегистрировано в околотке. Зачем же по своим бить?!
- Ну, это мы умеем, - согласился Витте, - столько лет учились...
