- У меня есть, - ответил Попов, думая об одном лишь: сейчас стрелять или когда услышит, чего от него хотят, а то, что хотят г л а в н о г о, понял, кожей прочувствовал.
Сунул сначала руку в тот карман, где был револьвер, ожидая, как поведет себя человек. Тот не дрогнул, хотя стоял рядом. "Ногой мог выбить, - мелькнуло стремительно, - поэтому спокоен".
Мысль работала быстро, четко - как раньше, до Стефы. Вот он, клин-то, только б пронесло, господи милостивый, только б прокатило, все к прежнему теперь вернется, страх тоже лечит...
Пламя спички выхлестнуло желто-синим, потом сделалось белым, холодным.
"Господин министр, о том, что творится в Варшавской охране, мне известно все", - начал читать Попов. Пробежал лист, ужаснулся написанному, потом перевернул, посмотрел, нет ли чего на обороте, спросил:
- Это часть. А что дальше?
- Дальше у меня дома.
- А что там про меня?
- Все.
- Это не разговор.
Лежинский достал из кармана еще один листок - обращение к Попову, ощутив леденящий холод бульдога, дамского браунинга: Дзержинский настоял, чтобы оружие было взведенным, в полной готовности.
Мечислав тогда посмеялся: "Он же сейчас как тюря, он скис". Дзержинский не соглашался, говорил, что разговор решающий и Попов будет сражаться за себя. "Но Турчанинов сказал, что все отдаст, не только "Прыщика", - возражал Мечислав, - он его знает лучше нас". - "Ты не сидел, Мечислав, - сказал Дзержинский. - Ты, к счастью, имел дела с охранниками только на воле. А я их знаю на ощупь. Я их узнал, когда они избили меня, восемнадцатилетнего, а потом бросили в ледник. Я узнал их, когда они давали мне пряник, надеясь купить после голодовки. Я знакомился с ними, когда они загоняли меня в Якутию с открытой формой чахотки - на смерть. Они разные, Мечислав, разные, но все, как один, ц е п л я ю щ и е с я. Им без власти нет жизни, они это понимают, поэтому я и настаиваю, чтобы ты был надежно вооружен и шел на встречу не один". Мечислав удивился: "Не получится разговор, Юзеф, вспомни, он потребовал, чтобы я вышел, когда Софья Тшедецка в ложе появилась". - "Да, но ты показал ему людей, которые держали его на мушке". - "Он мог упасть со стула, Юзеф, вскочить мог - он человек логического строя, трусливый при этом, они все трусливые". - "Не считай врага трусом и глупцом, Мечислав. Это унижает тебя, нас, всех. Наши враги - умные, смелые, готовые на все люди. Иначе они бы не могли удерживать в повиновении сто пятьдесят миллионов. Ты только вдумайся: миллион, ну два, ну даже три миллиона чиновников держат в узде огромную страну, талантливейших людей, ты вдумайся только!" - "Пусть товарищи ждут меня на улице, Юзеф. Я буду в парадном подъезде, а они пусть подойдут к двери только в том случае, если услышат шум или стрельбу". - "Если они услышат стрельбу - будет поздно". - "Но, Юзеф, подумай, зачем ему стрелять, коли в руках у меня приговор, вынесенный не нами - Турчаниновым?!" - "Я понимаю твою правоту, Мечислав, но чувство мне подсказывает другое. Я хочу, чтобы ты был надежно подстрахован". Мечислав был вынужден согласиться, но товарищи, которые отправились с ним, получили от него приказ спрятаться в воротах и ждать. Прийти на помощь должны были только в случае перестрелки или же в случае, если появятся военные патрули.
Попов зажег спичку в шестой уже раз, почувствовав, что острый запах серы перебил леденящий морозный запах, который принес с собою этот длинный. Начал читать Турчанинова: "Я опубликую это письмо-разоблачение в том случае, коли вы, Попов, откажетесь выполнить..."
- Что вам на этот раз нужно? - спросил полковник, тяжело высчитывая резоны - стрелять или начать беседу.
"Ну убью, ну заберу письма, ну напал, ну террорист, - думал он, - а ведь снова, сволочь, принес копии. Ах, Турчанинов, ах, плачет по тебе кол, ждет тебя плаха... А если соглашусь? И так ведь вымазан, и так наполовину сдался им, и так могут заложить. Дурак, - возразил он себе. - Баба! Ты чего раскис? Ты кого боишься? Глазова? Вуича? Дурново?! Они свои, у них прощение вымолить можно, сами люди, все людское-то поймут! А эти?! Да я к Витте на коленях отсюда поползу, так мне ж люди Христа ради будут давать! Я лоб разобью, а прощение получу! Ну, пусть не в охране, пусть тюремным смотрителем, пусть в сыскную отправят - все равно ведь власть, все равно на любом месте - сила! А эти что дадут?!"
Повторил:
- Так что вам нужно - отвечайте.
Лежинский отвечать не торопился, он не отрывал глаз от лица Попова, стараясь предугадать реакцию противника. Когда молчание стало гнетущим, сказал:
- Сначала назовите мне фамилию вашего "Прыщика".
- Давайте листки, - прошептал Попов, поднимаясь, сыграв сломленность, давайте как залог... Я их при вас сожгу... Но если о "Прыщике" станет хоть единой живой душе известно... Словом, вы понимаете, вы же с ним в приятелях ходите...
