"Если бы он поддержал, если бы он согласился понять", - думал Ленин, отчетливо и горько понимая всю утопичность своей мечты.
Дан сориентировался: многие рядовые меньшевики его не поддержат, коли идти напролом, проголосуют за Ленина. Надо лавировать.
- Товарищи делегаты, - Дан медленно поднялся, - поскольку мы приехали сюда для того, чтобы объединиться, давайте научимся уступать друг другу. Я согласен с Варшавским. Пусть будет так, как он предложил. Я набросал текст резолюции, прошу поставить на голосование: "Поддерживая предложение товарища Варшавского, предлагаю немедленно выбрать комиссию для обсуждения национального вопроса и технически-организационного вопроса об объединении с национальными организациями".
"Ай да молодец, - отметил Ленин, - ай да обыграл, ай да хитрец Дан. И возражать ему трудно: многие товарищи впервые приехали на съезд, тактических тонкостей еще не знают, в наших с Даном давних баталиях участия не принимали. А поляки молодцы, они верно поставили вопрос о голосах, если бы они приехали к нам вместе с рабочими делегатами, мы бы оказались в большинстве. Тем не менее многие из рядовых меньшевиков не могут теперь не понять, что партийная арифметика не имеет никакого отношения к реальным условиям революционной борьбы. Молодцы поляки".
Просчитал руки: большинство за Даном.
- Предложение Дана принято.
Мартын Лядов поднял руку.
- Слово Лядову.
- Вношу проект резолюции: "Обязать комиссию, образованную по предложению товарища Дана, рассмотреть все технические вопросы об объединении с национальными партиями в три дня".
"Ай да Лядов! - обрадовался Ленин. - Быстро сориентировался. Не пройдет только его предложение, слишком определенно ставит точки над "i". Все понятно: коли принять - через три дня произойдет объединение. А за три дня мы только-только обсудим аграрный вопрос. А впереди еще отношение к Думе и к вооруженному восстанию. Если мы объединимся, меньшевикам придется туго по этим вопросам, свои резолюции не протащат. Нет, Лядова не пропустят: он слишком резко снял салфетку с блюда, теперь даже непонятливые всё поймут".
- Большинством голосов предложение Лядова отвергается, - объявил Ленин, не отводя глаз от Плеханова.
Поднялся Крохмаль:
- Прошу слова.
Дан бросил реплику:
- Мы ведь прекратили прения! Большинство высказалось за то, чтобы подвести черту!
- Мое выступление не носит характера прений, Федор, - откликнулся Крохмаль.
Ленин вопросительно оглядел зал. Раздались голоса: "Просим!"
- Товарищи, - сказал Крохмаль, выйдя к трибуне, - сейчас в Стокгольме находятся три русских социал-демократа, которые ныне живут в Северо-Американских Соединенных Штатах. Я предложил бы пригласить их в качестве наших гостей... Поскольку мы их не знаем, думаю, пригласим их без права голоса.
Проголосовали "за".
Бруклинские и Есин, агент полковника Глазова, получили, таким образом, право посещать все собрания съезда. 38
Трепов наконец выстроил точный план. Он ототрет всех, пора выходить в первые. А в России первый - военный диктатор. Он, а не Витте смог задушить революционные выступления в Петербурге после Красного воскресенья; не Витте отдал первый приказ, чтоб патронов не жалеть, - он, Трепов, кто б еще на такое решился?! Он повелел вывести войска на улицы, он разогнал толпу, он виселицей не брезговал, граф Сергей Юльевич на готовенькое пришел, о ф о р м и т ь оставалось, дурак не оформит, тем более не столица, в провинции прижать куда как легче - темень.
Решил пойти путем, опробованным на Витте, - организовал через с в о и х губернаторов письма в три адреса: себе, Горемыкину и Столыпину. Письма тревожные - о том, что волна революции растет, мужик подымается, помещичьи имения палит, хлеб берет самочинно.
Те письма, которые адресованы были на его имя, подбирал в папочку, государю не докладывал, ждал, как себя поведут Горемыкин и Петр Аркадьевич, со Столыпиным сразу же после неожиданного для того назначения засосно облобызался, навязал дружбу, звонил к супруге, справлялся о здоровье "драгоценного".
Отметил - и Горемыкин и Столыпин зачастили на высочайшие доклады с пухлыми папками, волокли е г о письма государю, испугались, особенно Горемыкин, ему б спать да спать, - он после обеда три часа привык дрыхнуть, чисто испанец, - а тут поворачиваться надобно, не до сна!
Дмитрий Федорович по-прежнему стоял в тени, ни во что не вмешивался, выжидал, как п о й д е т, был убежден, что Столыпин по неопытности своей только полгода, как в Петербурге живет, - наломает дров; этикету надо всю жизнь учиться, а только перед смертью поймешь, что не выучился, потому как не в нем дело, не в этикете этом самом, а в умении к о л ы х а т ь с я.
Столыпина, как и Витте, встречал у подъезда, держал под локоток, в о р к о в а л, заверял в любви, подталкивал проявить себя, намекал, что государь ждет поступка, и не чьего-нибудь, а именно его, столыпинского. Петр Аркадьевич благодарил за дружбу, просил не оставлять советом: "Ваше мнение для меня весьма ценно, Дмитрий Федорович, ваш опыт поможет мне избегнуть ошибок".
