– Статистика между тем говорит, что царизм держит в тюрьмах и ссылках больше всего именно «библиотечных революционеров», то есть нас, социал-демократов, Петр Алексеевич.
Кропоткин повторил упрямо:
– Товарищ Юзеф, революцию в белых перчатках не свершишь.
Дзержинский сразу же вспомнил тайгу, Лену, быстрое ее, литое течение, юное лицо Миши Сладкопевцева, эти же самые его слова, даже интонация похожа, и понял, что дальнейший спор бесполезен – не переубедишь.
…Дверь открыла Зиночка Жуженко – к немалому для Дзержинского удивлению. Вышедший из-за ее спины Алеша Сладкопевцев, младший брат Михаила, яростно растирал мокрые волосы вафельным, дешевеньким полотенцем.
Дзержинский знал, что Михаил – после их встречи в Швейцарии – был выдан полиции, посажен в тюрьму, этапирован в Архангельскую губернию, встретил там брата, помог ему бежать. Алексей был как близнец Миши, только еще более тощим, глаза, окруженные черными кругами, лучились искренностью, добротою и открытостью.
– Здравствуй, Феликс, здравствуй, друг! Что удивляешься? Зиночка – моя подруга. Видишь – могут же мирно жить эсдеки с эсерами. – Он засмеялся, обнял Дзержинского, провел его в маленькую, светлую мансарду, откуда открывался вид на Париж – крыши, крыши, сколько же одинаковых крыш в этом сказочном городе?! – Зинуля, соорудишь нам чая, да? Ты голоден, Феликс? Зинуля, у нас что-нибудь осталось от вчерашнего пиршества? Вчера приходили Савинков и Чернов, отмечали удачу… – Он оборвал себя, как Михаил год назад при встрече в Женеве, на берегу озера.
«От меня секреты, а от Зины Жуженко, моего товарища по партии, секретов нет, – обиженно, чувствуя при этом, что обида эта не случайная, досадная, а какая-то более глубокая, тревожная, что ли, подумал Дзержинский. – Игра в конспирацию хуже, чем ее отсутствие».
– Ты бы хоть таиться научился толком, Алеша! Если бы я ставил своей целью знать причину вашего с Черновым торжества, если бы это нам было надобно, – подчеркнул Дзержинский, – мы бы это узнали от Зиночки – как социал-демократ она превыше всего чтит дисциплину, разве нет?
– Нет, – ответила Жуженко и, взяв Дзержинского под руку, повела к столу, – для женщины, даже революционерки, любимый человек превыше дисциплины.
– Что ж, хорошо, когда честно, – сказал Дзержинский, – беру обратно свои слова.
– Отчего же, слова были – в принципе – верные, – не согласился Сладкопевцев, – хоть и обидные. Ты откуда?
– Лучше спроси – куда?
– Куда?
– В распутье, – хмуро ответил Дзержинский. – Про кенигсбергский процесс все знаешь?
– Да, читал. И Зина многое рассказывала. Поздравляю тебя, Феликс, ты многое сделал для этой победы.
– Зиночка, – заметил Дзержинский, – непорядок получается, своего рода односторонность информации. Вы тогда в Берлине были, от вас не таились – а вы здесь все товарищам эсерам и выложили?
– Исправлюсь, – ответила высокая, красивая женщина и пошла на кухню – собирать остатки пиршества.
– Алеша, – проводив ее взглядом, сказал Дзержинский, – ваши товарищи не ведают, что творят.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду те брошюры и прокламации, которые были захвачены в Кенигсберге: это же подарок охранке.
Лицо Сладкопевцева внезапно ожесточилось:
– Мы не намерены менять программу в угоду охранке, Феликс!
– Значит, вы намерены и впредь печатать цареубийственную белиберду?
– Во имя этой «белиберды» товарищи идут на эшафот!
– И тащат за собой тысячи других!
– Ты упрекаешь меня в непорядочности?
– Алеша, пожалуйста, не кори меня за резкость, но я бываю на родине не в кружках террористов, которые должны избегать широких контактов, а в массе, в рабочей массе. Я вижу, что происходит, более широко, объективней, чем ты, – не в силу какой-то своей особенности, но оттого, что верю в иную доктрину, в доктрину массовую, а не индивидуальную.
– Массу должна вести личность, Феликс, а ничто так не зажигает массу, как жертвенность.
– Ты имеешь в виду убиение губернатора?
– Я имею в виду гибель наших товарищей после убиения, как ты говоришь, губернатора.
– Но это чудовищно, Алеша! Разве можно подпаливать «человечиной»?! Это безнравственно, наконец! Это азарт смертников, это рулетка, а не революционная работа!
– По-твоему, кружковая болтовня о сладком будущем – лучше. Словом революцию не сделаешь.
– Помянешь меня, Алеша, – ответил Дзержинский устало, ибо истину эту приходилось повторять до утомительного часто, – на баррикады, когда начнется вооруженное восстание, в первую очередь станут рабочие, объединенные нашим словом, а не вашим делом.
– Слава богу! Впервые услышал от тебя про вооруженное восстание – мне казалось, вы вырождаетесь в просветителей.
– Слушай, а вы нас-то читаете? – изумленно спросил Дзержинский. – Или вроде ущербных писателей – только самих себя? Мы же повторяем неустанно: сначала пропаганда, сначала понимание момента, сначала изучение: «во имя чего? с кем? какие средства используя? », а потом – восстание, баррикады, потом борьба– как же иначе?!
