– Где это у вас написано? Люксембург воюет с социалистами из-за их национализма. Ленин все больше статистические таблицы Урожаев приводит и сравнительные данные о производстве проката в Руре и России, Мартов мечтает о парламенте…
– Ну что ты скажешь?! – Дзержинский даже рассмеялся ярости.
– Спорщики, – позвала с кухни Жуженко, – ужин готов, и оба вы не правы, не ярьтесь – рассоритесь.
(Сотрудник Гартинга многоопытный, Зинаида Федоровна Жуженко знала, как разжечь спор – не назойливо, по-доброму, заитересованно. А в споре так много препозиций открывается, которые столь важны для Департамента полиции, что старайся ничего не пропустить – интонация важна, не то что слово.)
Расстались под утро, ни в чем друг с другом не согласовавшись!
В Кракове Юзефа Пилсудского не было – Дзержинскому сказали, что он устраивает смотр подполью, потому что готовится ехать в Японию, договариваться с микадо о помощи польским повстанцам. И Дзержинский отправился в Польшу.
– Вы не правы, Юзеф, вы не правы. – Дзержинский отхлебнул холодного, крепкого завара чая и легко откинул невесомо быстрое тело на тяжелую спинку крепкого стула. – Примат массы над звеном, над ячеею – понятен и гимназисту. Вы зовете своих к национальному отъединению, к сепаратизму – ну и поколотит царь всех поодиночке.
– Чем хуже – тем лучше, – ответил Пилсудский.
Большие голубые глаза его смотрели холодно, сквозь Дзержинского, вернее говоря, обтекая его, и смыкались где-то за спиной, на грязных, засиженных мухами кисейных занавесках станционного, буфета, сквозь которые перрон казался плохим синематографом, слишком медленным и крупнозернистым.
– Что касается целесообразности трагического, я готов развить свою позицию, только, пожалуйста, не глядите сквозь, обратите мужественный взор свой на меня. – Дзержинский заставил себя улыбнуться, хотя внутренняя дрожь была в нем – и не от обострения чахотки, а потому что разговор этот был важен для него – последняя попытка убедить или же убедиться самому, что ППС потеряна навсегда и никакие, даже временные с нею коалиции невозможны.
– Извольте, – согласился Пилсудский. – Я готов слушать вас.
– Убежать от трагического, скрыться от него – невозможно. Оно объективно, ибо трагичны болезнь и смерть, скорбь по другу, забитому в тюрьме, голод детей, тирания, несправедливость. Но человечество разделило себя религией: для индуса нет ничего трагичней бессилия, для нас, европейцев, наиболее трагична судьба юного Прометея, который добровольно взял на себя людскую муку. Осмысленный трагизм страшнее буддистского: юному Данко б жить и жить, а он сердце свое вырвал из груди, и запахло теплой сладкой кровью, и стал свет. Трагизм сокрыт не в смерти. Он сокрыт в объявлении истины – ложью, врага – другом. И если противостоять этому, если найти в себе силы выстоять, тогда трагизм родит поразительное чувство освобожденного раскрепощения: Александр Ульянов шел к виселице с улыбкой, ваш брат Бронислав с такой же улыбкой тащил кандалы на каторге.
– Идеальная мысль существует постоянно в той мере, в какой ее нет и не будет, – ответил Пилсудский. – Никогда, нигде и ни в чьих устах. Мир – это призрак, как и мысль. Я говорил вам об этом пять лет назад, я повторяю сейчас. В этом смысле я не католик, а буддист: ненависть, заложенная во мне фактом неизбежности смерти, которая – вы правы – трагична, позволяет придумать себе мир-призрак, мир-наваждение, мир-игрушку, принадлежащую моим грезам, именно грезам, отрешенным от плоти, которая тленна.
– В таком случае я – католик. Как только революция теряет интернациональную поступательность – она обречена на окаменение.
– Это ваши слова?
– Мои.
– Вы не повторяете постулаты Ленина или Люксембург?
– Значит, нет? – спросил Дзержинский. – Значит, вы не согласны отказаться от своего курса на авантюру, индивидуализм, польскость?
– Не согласен. Лишь одно для меня нетленно – величие духа Польши.
– Для меня тоже. Только величие Польши немыслимо без освобожденного величия России.
– Вот и служите себе России.
– История не простит вам этого, – сказал Дзержинский. – Нельзя воевать за свободу одних только поляков. Это кровавая утопия. Помните, что было на великих знаменах? «За вашу и нашу свободу». Польша станет свободной, когда поднимутся русские рабочие. А они уже поднимаются, и одно из их главных требований: «Свобода всем угнетенным нациям империи» – то есть нам, полякам, в числе других.
– Я всю жизнь готовил себя к борьбе с москалями, а вы предлагаете мне объединение с ними? Я предан только одной идее, и вы знаете это – я предан идее польской свободы. Ничто другое меня не интересует. Наша нация для меня – все; остальное – ничто.
– Как бы любовь к нации не превратилась у вас в ненависть к людям.
– Я умею контролировать свои слова – контролируйте и вы свои.
Пассажир, сидевший у тюлевой занавески, пьяно упал локтем на стол и крикнул:
– Половой, лафитник!
Пилсудский обернулся, лицо его брезгливо ожесточилось:
