– Объединяться с подобными типами, которые ведут себя у нас, как в борделе! Свободолюбцы! Дай ему лафитник, он свободу любому отдаст, только б водку в пасть свою опрокинуть.
Пилсудский проводил глотающим взглядом водку, которую медленно, с ликующим, торжественным наслаждением выцедил тот, что сидел у кисеи, и предложил вдруг:
– Спросим еще чая?
– Что? – Дзержинский не понял его сразу.
Пилсудский хохотнул:
– Плачу я. Хоть вы тоже дворянин, но мои предки – именитей.
– Платим поровну.
Пилсудский кивнул, и морщины на его удлиненном, сильном, с острыми усами лице мягко разошлись. (В классе виленской гимназии его звали «пан наоборот»: Юзеф схватывался с каждым, кто противоречил ему – невзирая на силу, богатство, положение или авторитет противника.)
– Хорошо, – согласился Пилсудский, – платим поровну. Пожалуйста, – обратился он к половому, – чая и черных сухариков с солью.
Дзержинский понял, отчего Юзеф так учтиво обратился к половому: он хотел показать пьяному за соседним столиком, как следует вести себя и как должно обращаться к работающему человеку, и, поняв это, Дзержинский ощутил странную жалость к Пилсудскому, приблизился к нему и тихо сказал:
– Это делается не словом «пожалуйста», но браунингом. Понимаете? Если слова не помогают – нужна сила. А сила – это единение. Видите, все вернулось на круги своя, все вернулось к началу нашей беседы.
Пилсудский, видно, оскорбился, потому что обидно, если понимают суть твоего слова или поступка, неловко, когда тебя выворачивают, причем не в полиции во время обыска и допроса, а за беседою с политическим противником.
– Я не могу повести мою партию к тем, кто согласен с русской социал-демократией.
– Но вы прокламируете свое согласие с русскими социалистами-революционерами.
– Они люди действия, во-первых, и при этом, во-вторых, они не налетают на нас за, – Пилсудский фыркнул, – национализм.
– Они не делают этого, оттого что плохо знают теорию Маркса.
– Ну и что?! -воскликнул Пилсудский. – Они зато знают теорию революции.
– Чуть тише, – попросил Дзержинский, – вы говорите громко, ежели увлекаетесь, не следует громко-то…
– Я не могу повести моих людей к вам и соединиться в общей борьбе, оттого что это будет изменой платформе всей моей жизни. Тактически мы с Марксом, но стратегически он еще до конца не понят, ибо в нем заложена отрицательная ценность. Он ведь ни с чем не соглашается! Постоянное морализирование может порой казаться формулой ненависти, а не любви к ближнему. Маркс во всем и повсюду отыскивал зло, ненависть, горе, гнет. Он видел зло сквозь лупу, и он выстроил концепцию отрицания зла. А где позитив?
Половой легко поставил тонкие стаканы и пузатый чайник, обмахнул полотенцем дубовый столик – для порядка, а не оттого, что грязно было, и, пожелав панам доброго времени, отошел к стойке, где пыхтел желтый самовар.
– Маркс, – продолжал Пилсудский, проследив глазами за половым, – выискивает во всем неразрешимость противоречия. Я ищу разрешимости – в рамке нашей нации.
– Точка зрения, подобная вашей, не оригинальна. Меня это удивляет, оттого что ранее вы говорили только то, что выводили сами.
– Я и сейчас говорю так.
– Нет, – возразил Дзержинский. – Я знаю, от кого исходит критика подобного рода; в вашей организации есть провокатор – это полицейская критика марксизма, зубатовская: все разрешено бранить, всех позволено поносить за бездеятельность, тупость, леность, нерадивость, но уповать разрешено на одно лишь – на благость монарха и на его светлую волю. Это парафраз французской контрреволюции: «Вы обретете счастье лишь в тесной рамке закона, которому служит гильотина, а не при гильотине, являющейся символом безбрежности закона». С вами работает полиция, умно работает. В вашей организации есть провокатор.
– В организации нет провокаторов. У нас достаточно сильны «тройки», занимающиеся проверкой тех, кто служит моей идее.
– «Моей идее»? – Дзержинский пожал плечами. – Разве идея может быть символом личности? Не портмоне ведь она, не штиблеты…
Пьяный, за столиком возле кисеи, запел песню. Дзержинский замер, подобрался: брови сошлись в тугую линию, глаза сделались прозрачными, будто наполнились слезами.
– Уходите немедленно, – шепнул он Пилсудскому. – Слышите – он трезво поет, он молчал слишком долго. Уходите.
Пилсудский метнулся взглядом по буфету, быстро охватил фигуру того, что локтем то и дело валился со стола, и, не сказав ни слова, поднялся, надел шляпу, вышел.
Дзержинский подождал положенные по укоренившимся в нем законам конспирации три минуты, потом улыбнулся («платим поровну»), кликнул полового и сказал:
– Пожалуйста, получите с меня за двоих.
…Поручик Турчанинов, новый помощник Глазова, проводив глазами Дзержинского, долго сидел недвижно, перестав падать локтем: пьяного он играл умело, потому что в годы юнкерства принимал участие в субботних декламациях, которые устраивала жена их полкового командира.
