– Пэпээсы выпустили прокламацию, – сказал Генрих, – о том, что нас в костелах шельмуют.
– Вот как? Молодцы!
– Дрянная прокламация, Юзеф, – заметил Прухняк. – Там бьют не столько ксендзов, сколько русских товарищей. Гнут свое, даже здесь гнут свое, на польской крови гнут.
– У тебя нет текста?
– Нет… «Москали», «варвары», «вандалы», «москали», обычная песня.
Дзержинский медленно снял пальто, бросил его на кушетку.
– Зося, – сказал он, – не хлопочи с самоваром. Спасибо вам, товарищи, за заботу. Идите сейчас. Эдвард, загляни ко мне в полночь: я передам прокламацию, ее надо напечатать к завтрашнему дню.
– Малину же принесли, Юзеф, – тихо сказала Зося. – И гусиный жир.
Дзержинский улыбнулся – детской своей, внезапной улыбкой:
– Малиной меня можно завести в ад. Обожаю малину. Садитесь, товарищи. Полчаса на чаепитие, Зосенька, а потом – по домам. Хорошо бы, если кто-то из вас заглянул в типографию, – пусть там ждут прокламацию, я приготовлю к полуночи.
– Могу предупредить, – сказал Генрих, – только я адреса не знаю.
– Ты заблудишься, – сказала Зося. – Я предупрежу, Юзеф.
