– Вы не только дерзки, но и жестоки. Идите с миром, я не держу на вас зла.
– Я готов просить прощенья, если завтра вы скажете верующим про то, что творит православная власть в ваших католических храмах. Чем ближе к богу, тем дальше от церкви, отец. Люди перестанут ходить к вам, когда убедятся в том, что вы не просто лжете, нет, когда они убедятся, что вы скрываете правду. Лгать можно от незнания, от доброты. А вот скрывать правду…
Дзержинский услышал гулкие шаги ксендза и – одновременно – перестук быстрых каблучков Зоси.
– Скорее, Юзеф, скорее, милый, скорей пойдем отсюда!
– Он не станет звать полицию.
– Он что-то сказал служке, а тот побежал – я видела…
Дзержинский обнял Зосю за плечи. Так они и вышли из костела. Софья чувствовала на своей щеке его горячее, прерывистое дыхание.
– Юзеф, милый, ты все время один. Голоден, неухожен. Так нельзя. У меня есть подруга, Зося Мушкат, она помогает нам, она светлая и нежная девушка, она видела тебя вчера, во время похорон, и ночью, после Первомая. Я завтра уезжаю в Лодзь, позволь хотя бы ей присмотреть за тобою. У меня сердце разрывается, когда я думаю, что ты один, все время один,
На конспиративной квартире Генрих мерил комнату аршинными шагами, хрустел пальцами.
– Вы с ума сошли! – набросился он. – Мы ж не знали, что думать! Может, полиция пришла, но тогда знак тревоги отчего не выставили?! Может, Юзефа в больницу повезли? Разве можно?!
– Действительно, – хмуро заметил Мечислав. – Последний раз я так же волновался, когда бежал из Сибири.
– Я волновался больше, когда ждал тебя оттуда, – ответил Дзержинский. – Самовар готов?
– Мы не ставили, – ответил Прухняк. – Не знали – вернешься ли. В городе полно шпиков. На вот, почитай, – он протянул Дзержинскому прокламацию. – Польская «черная сотня» загадила весь город.
