– Яцек, маленький, надо всегда благодарить тех, кто делает тебе добро. Ну-ка, умница моя, топай…
Малыш подбежал к Дзержинскому, отодвинул толстую жандармскую ногу в деготном сапоге и сказал:
– Па-сибо бо-шое!
Жандарм растерянно оглянулся – к счастью, козыряя направо и налево, бежал офицер.
– Ой, какой масенький, – залепетал он, стараясь огладить белокурые, мягкие волосы ребенка, который отодвигался от офицера из-за того, что шпоры громко дзенькали, большие, игольчатые шпоры – они маленьким-то видней, чем взрослым. – Чей ребенок, господа?! Пожалуйста, возьмите дитя, нам надо пройти через зал.
Офицер быстро обежал глазами головы арестованных, видимо пересчитывая их таким образом:
– В тюрьме мест нет, будете ждать камер здесь, в Ново-Минске!
, .. В Ново-Минске, на маленькой тихой улице, вдали от большака, полицией был занят дом – две небольшие комнаты – для содержания заключенных. Жандармский офицер, козырнув армейскому прапорщику, сказал:
– Я передаю вам под охрану тридцать семь душ. Социалисты. Весьма опасны, извольте предупредить солдат.
– А питать их чем? Ваши обещали повара прислать. Чем мне их питать?
– Питать? – переспросил жандарм. – Об этом я как-то не подумал. Тюрьмы переполнены, кухня не успевает варить похлебку, повар лежит с инфлуэнцей.
– А у нас – вовсе нет.
– Но как-то ведь питаетесь?
– На базаре берем, во дворе жжем костры.
– Вот и прекрасно, – снова козырнул жандарм, – пусть им тоже берут на базаре. Счет по семь копеек на душу мы утвердим.
– Что ж я им на семь копеек куплю?
Жандарм обворожительно улыбнулся:
– Наша бюрократия всегда и везде отстает – от роста цен тоже. Ничем не могу помочь.
– Когда их заберут?
– Их? Хм… Думаю – послезавтра. Мы подготовим к этапу семьсот человек, так что в тюрьме, думаю, станет чуть попросторней. Честь имею.
Рядовой Пилипченко, отлежав после порт-артурской контузии в читинском госпитале, отправлен был на отдых, в тыл. Домой не пустили – погнали в Королевство Польское: там харчили сносно и кров был теплый. Вечером, поднявшись на мыски, он заглянул в окно домика, где содержались арестанты, долго разглядывал, как люди разговаривали, шутили, собирались в кружки – спорить, а потом спросил того, что был ближе:
– Слышь, а вон тот, худой, вокруг которого все вьются, ваш начальник?
– Почему начальник? Товарищ. Коли спорить можно с человеком – какой он начальник? Если с кем спорить нельзя, боишься, что с работы за то прогонят, хлеба семью лишат, – тот начальник.
– Это понятно, – согласился Пилипченко, – это дураку ясней ясного.
Проходивший мимо унтер гаркнул:
– Пилипченко! Прекратить разговорчики! Разболтался мне, сволачь!
– Слуш, вашродь! – гаркнул солдат, подмигивая арестанту.
Тот рассмеялся, кликнул Дзержинского. Когда унтер отошел, Пилипченко снова поднялся на мыски и столкнулся лицом к лицу с Дзержинским.
– Эк обращаются, а? – удивленно, с жалостью, сказал Дзержинский. – Каждый болван имеет право ударить, «тыкнуть»…
– Не-е, – ответил Пилипченко, – энтот унтер добрый, он редко когда затрещину даст, а «ты» кажному хорошему человеку говорят.
– Если мне говорят «ты», и я тоже могу ответить «ты» – тогда верно, а вот когда он «ты», а ему в ответ: «вашбродь» – это никуда не годится. Ну-ка, обратитесь к нему на «ты», попробуйте…
– Он по шеям отпробует, – ответил Пилипченко и как-то изумленно посмотрел на Дзержинского. – А верно, голова у тебя светлая, я чегой-то ни раз и не думал об этом. Нам положено «вы» говорить, а им «тыкать», ну и пущай себе шло б…
– А может, лучше не надо, чтобы «шло»? Может, лучше по-новому попробовать?
– Попробовать-та хоцца, а коль в Сибирь? Тогда как – ответь мне, начальник?
– Не начальник я. Товарищ я тебе, товарищ, а не начальник
– А как же без начальников можно? Без них разбегутся. У барантов-то, небось, тоже начальник есть, а у курей – пятух.
– Пятух, – беззлобно передразнил Дзержинский, прислушиваясь к протяжному треску цикад. – Когда мы победим, начальника тебе ставить не будут – сам выберешь из товарищей: кому веришь, кого знаешь честным, кто грамотней тебя и умней.
– И-и-и, – с внезапной злобинкой рассмеялся Пилипченко, – это, значится, рай опустится на землю?!
– Рай не опустится, а будет так, как говорю я.
– Не будет так никогда: власти без начальника нет. Не удяржишь, коли плетью по бокам не охаживать. Сам-то из господ будешь?
– Из дворян.
– Все дворяне худые, это от кровной вашей старости. Купец – тот молодой, у него две морды заместо одной, как у хорошей куры два яйца в желтке.
Подошли другие солдаты, стали чуть поодаль, оперлись ладонями на стволы, задумчиво и грустно слушали Пилипченко, разглядывая в то же время Дзержинского с настороженным, сторожким интересом.
– Ну а почему же я, дворянин, ушел из поместья? Зачем по тюрьмам скитаюсь, по чужим квартирам, а ты, который в покосившейся избе живешь, меня, словно врага, стережешь? Я ж ради тебя, ради вас вот, – Дзержинский кивнул на солдат, – ото всего отказался. Сам отказался, никто меня не заставлял.
– А может, вы блажной, – сказал один из солдат.
– Он на «ты» приглашает, – пояснил, не оборачиваясь, рядовой Пилипченко.
