– Блажной – не верит, – задумчиво, без обиды, откликнулся Дзержинский, – вера – это если знаешь и убежден в правоте дела.
– Завсегда были баре и господа, завсегда останутся, – сказал Пилипченко, грустно разглядывая лицо Дзержинского. – Так в Писании сказано, куды ж против слова попрешь? Чай, его не люди выдумали.
– Люди.
– Рази апостолы – люди?
– Конечно.
– Так у людей же крыльев не бывает?!
– Бывают, – сказал Дзержинский.
– Это я тебя понял, – сказал Пилипченко, – это ясно, куда ты клонишь… Мамаша-то жива?
– Умерла.
– Моя – тоже.
– Женат? – спросил Дзержинский.
– Увезли невесту в город, стала всякому женой. А у тебя есть жена?
– Умерла.
– И-и, бедолага… От чего ж?
– От чахотки.
– Тоже из господ?
– Из купцов.
– Я думал, купцы в бунт не ходят, только мы… – Пилипченко испугался слова «мы», обернулся на трех солдат; те по-прежнему разглядывали Дзержинского. – Это я не про вас – «мы», – поправился он,
– мы трону служивые, слуги государевы.
– Не государевы вы слуги, а палачевы, – сказал Дзержинский. – Вдолбили вам в головы: «царь-батюшка, наш заступник, от всех ворогов защитит, от всех бед упасет»! А ты подумал, отчего живешь в России хуже, чем здесь, в Польше, крестьяне живут? Ты видал, как другие живут? Германцы, французы? Ты книжку хоть одну прочел? Ты только то повторяешь, что тебе унтер-дурак на голове тешет: «Мол, социалисты, православия враги, народности супостаты – горе тебе принесут и вражду». А ты веришь.
– Поди не поверь – он тебя зараз в тюрьму направит.
– В тюрьме сейчас лучше, чем в твоей деревне, – сказал Дзержинский. – Дома-то лебеду по весне варишь, а в тюрьме хлеба дают, похлебку и воблу. Да и грамоте можно учиться в камере.
– Меня грамоте нагайками поучили, – сказал Пилипченко, – помещик Норкин жандармов позвал, когда голодуха была, сто штук закатили. Ну и что? По сей день мужик лебеду парит.
– Сами поднялись или агитатор приходил?
– Сами. Дети мёрли – терпеть не могли.
– Не сажали тебя после-то?
– Бог миловал.
– Скоро все изменится, – сказал Дзержинский. – Очень скоро. Только солдатам скажи – пусть не глупят, пусть против братьев не идут.
– Слышь, – вздохнул Пилипченко, – ты это… Ты, может, хошь на двор? Мы отвернемся, а после в воздух постреляем – для оправданья-то…
– Я убегу, а товарищей оставлю? Я так не умею.
– Ты, может, сумлеваишься в нас? Мы в спину не станем.
– Я не сомневаюсь. Я объясняю тебе, что не умею бросать друзей.
Пилипченко обернулся к солдатам:
