– А позвольте полюбопытствовать, Глеб Витальевич, – прочувственно спросил Храмов, – как говорится, что на уме, то и на языке: вы Владимир Ивановича-то, Шевякова, бедолагу горемычного, зачем на тот свет отправили?
– Будьте здоровы, Егор Саввич, – сказал Глазов, чувствуя, как бледнеет, и понимая, что этот вопрос – решающий. – За ваше благополучие.
Выпивая медленно и тягуче холодную водку, Глазов просчитал три возможных ответа, закусил пирожком и ответил – неожиданно для Храмова
– вопросом:
– Дворник Хайрулин у вас состоит в дружине?
Храмов неторопливо закусил таким же пирожком, просчитывая, видимо, свой ответ, покачал головой и улыбнулся – отошел в оборону:
– Почем я знаю? Дворников в Варшаве много, я и не ведаю, про какого Хайрулина вы говорите.
– Про того, который обрезанный, – жестко ответил Глазов. – Кто по-русски ни бельмеса, коран поет и в бане парится по четвергам. А мил друг ваш Владимир Иваныч, бедолага Шевяков, коли бы сейчас мог вашей поддержкой пользоваться, – дров бы наломал, бо-ольшущих поленьев. Он бы за вами и дальше во всем следовал, а я не стану. Я вас одерживать буду – для вашей же пользы. Вашу наивную, чистую, столь пугающую просвещенных европейцев искренность, подобно облекать – это я готов. Но не запамятуйте – я к вам трудно шел, а уйду – того легче.
Назавтра Храмов уехал в Петербург и Москву, повстречался там с доктором Дубровиным, с Александром Ивановичем, председателем и основоположником «союза», вместе с ним нанес визит врачу тибетской медицины Петру Александровичу Бадмаеву, на квартире которого и произошла встреча «истинно русских патриотов» с генерал-майором Треповым Дмитрием Сергеевичем, сторонником и единственным, пожалуй, последовательным проводником «беспощадного курса» – патронов на демонстрантов отпускал вдосталь и с либералами не заигрывал: сажал и приказывал держать в сырых подвалах.
Трепов имел руку – был вхож и к государю, и к великому князю Николаю Николаевичу.
…Храмов сел в обратный поезд, имея в кармане копию рескрипта, назначавшего Глазова чиновником для специальных поручений при начальнике Особого отдела департамента полиции.
Тук-тук, здравствуй, друг…
Тук-тук, кто ты, друг?
Надо прижаться ухом к холодной стене и ждать ответа, надо ждать такого же короткого перестука острыми костяшками пальцев, ждать терпеливо, настороженно, ищуще.
– Я – «Смелый». Арестован на сходке эсдеков, кто ты?
– Юзеф. Где арестовали тебя?
– Холодная, тринадцать.
– Кто был хозяином явки?
– Збигнев. А тебя взяли на конференции в лесу?
«Мог ли он знать о конференции? Квартира на Холодной провалена за два дня до нашего ареста».
– Кто тебе об этом сказал?
– Сосед.
– Как его зовут?
– Михаил Багуцкий.
«Миша! Значит, он рядом!»
– Пусть он простучит мне.
– Его перевели. Кажется, на второй этаж, в седьмую камеру. Если хочешь снестись с ним, попроси надсмотрщика Провоторова – он нам помогает.
– Слишком ты разговорчивый.
– А ты осторожный.
Дзержинский улыбнулся, подумав: «Он прав; с этой проклятой конспирацией я могу разучиться верить людям».
– Перестучи мне вечером, после ужина.
Сосед откликнулся быстрыми ударами:
– Провоторов и в обед ходит. Так что можешь меня проверить и раньше.
Провоторов отнес записку Багуцкому. Тот прислал ответ через час: «Дорогой Юзеф, можешь верить „Смелому“, ты его знаешь по Янине. („У Янины был склад нелегальщины. Ага, там был молодой паренек, кажется, Франц – очень быстрый и резкий. Такой должен взять себе в псевдо именно „Смелого“.) Юзеф, через человека, который передал эту весточку, можно выходить на связь с городом“.
Почерк Багуцкого. Все верно. Связь с волей налажена – это счастье.
Назавтра Провоторов передал Дзержинскому первую весточку от товарищей:
«Юзеф, „Лига Народова“ и „национал-демократы“ сходятся все ближе. За „Лигой“ такие силы, как Генрих Сенкевич, а был и Стефан Жеромский. Пока мы и рядовые ППС сидим в тюрьмах, „Лига“ может выдвинуться в первый ряд, как сила, выступающая за поляков – рабочих в том числе. В Варшаве ходит по рукам документ, который я тебе пересылаю. Ознакомившись, напиши текст, мы размножим. „Эдвард“.
«Эдвард». Это значит, что запасной Варшавский комитет начал работу. Значит, дело продолжается. Значит, выходят прокламации, собираются манифестанты, ширятся забастовки, распространяется литература.
«По поводу того, что „Лига“ страшнее, „Эдвард“ перегнул. – Дзержинский думал сейчас спокойно, впервые за месяц в тюрьме спокойно.
– Самое страшное, когда национализм базируется на почве социализма, – он тогда проникает в поры общества. Национализм буржуазии – корыстен, это драка за место под солнцем, за кусок пирога. Особенно к этому липнут слабенькие поэтишки и ущербные журналисты: им во всем и во всех видятся москали, которые «не дают ходу». В Петербурге, впрочем, наоборот: тамошним националистам нет страшнее зверя, чем поляк или еврей, – от них для него все беды».
