– Если бы. Глупость – простительна. Объяснима, во всяком случае. Вы плодите провокацию, а это, в конечном счете, процесс неуправляемый. Те листовки, которые вы позволяли печатать Гуровской в ее типографии, сохранились в домах тысяч рабочих. Ликвидировали вы десять наших товарищей, а тысячи появились. Они-то не знают, что часть листовок под вашим контролем печаталась, – текст все равно был наш. Как бы вы нас ни казнили, процесс необратим: слово уже пошло по стране, слово не остановишь, это вам не террорист с бомбой – тех единицы, нас – легион.
– Тоже верно… Но я вашу убежденность буду изнутри разрушать, Феликс Эдмундович. Вы постепенно перестанете верить окружающим, потому что время от времени будет открываться вам: тот «товарищ» – с нами, другой – с нами и – третий тоже. Вы совершенно правы, процесс необратим, но и ведь мы, «младославяне», тоже о будущем думаем.
– С помощью провокации?
– Напрасно иронизируете. Франция страна отнюдь не монархическая, но и там в борьбе с анархией пользуют агентуру, – а ведь якобинские традиции: Розе Люксембург приют дают, Бориса Савинкова скрывают.
– Мы не анархисты. Мы социал-демократы, а во Франции социалисты входят в правительство.
– Оп! – обрадовался Глазов. – А сколько времени я вас к этой мысли вел, Феликс Эдмундович! Я ведь вам говорил вначале, что происходящее сейчас не одобряю. Я о будущем думаю. И хочу, чтобы в этом скором будущем люди к государственным институтам отнеслись разумно.
– К ним так историки отнесутся, после того как ваши государственные институты будут разрушены. Неужели вы серьезно думаете, что новое общество можно строить руками старых государственных институций? В противоречие с самим собою входите – с экой жалостью говорили о пореформенной поре. Нет, вы ничего не построите. Или помогайте нам рушить старые институции, или…
– Помогать вам? Значит, к сотрудничеству меня склоняете вы? Не я – вас, а вы – меня?
– Именно.
– Побойтесь бога, Феликс Эдмундович! Сколько вам осталось по земле ходить, бедный вы мой?! Месяцы – от силы. Таких, как вы, мы станем уничтожать, ибо горбатых могила, как говорится, исправляет.
– Слушайте, – тихо спросил Дзержинский, – неужели вы не понимаете, что все кончено? Неужто вы не понимаете, что у вас один путь к спасению: будучи человеком отнюдь не глупым – помогать нам, а не здешним вашим тупоголовым кретинам? Неужели в вас убито все живое – даже инстинкт самовыживания?
Глазов мелко засмеялся, позволил Дзержинскому уйти, а в глубине души испуганно признался себе, что Шевяков-то был прав – ничего с этим не выйдет: с кучерами и лакеями надо работать, а особенно с дворниками
– те безотказны.
«Бежать отсюда надо, – ясно понял Глазов. – Здесь погибну.
Бежать».
Вызвав Турчанинова, сказал:
– Андрей Егорович, подарок хочу сделать – Дзержинского я вам отдаю. Он занятен, умен, деятелен, а потому – не нужен.
– То есть?
– Вы ему побег устройте, Андрей Егорович. Или неясно? «И. Э. Дзержинскому. X павильон Варшавской цитадели, 12 сентября 1905 г. Мой дорогой! Итак, ты видел зверя в клетке. Когда ты вошел в комнату „свиданий“, то с удивлением оглядывался, разыскивая меня. И вот ты увидел в углу серую клетку с двойной густой проволочной сеткой, а в ней – твоего брата. А дверь этой клетки охранял солдат с винтовкой. Коротким было это наше свидание, мы почти ничего не успели друг другу сказать. Поэтому я буду тебе писать, а ты присылай мне от поры до времени какую-нибудь открытку с видом и привет. Я смотрю на эти открытки (я поставил их на стол, и глаза мои радуются, сердце ликует, грудь расширяется, и я вижу, словно живых, и улыбаюсь тем, кто прислал мне эти открытки, и мне тогда не грустно, я не чувствую себя одиноким, и мысль моя улетает далеко из тюремной камеры на волю, и я опять переживаю не одну радостную минуту). Это было так недавно. Была весна, могучая, прелестная весна. Она уже прошла, а я здесь преспокойно сижу в тюремной камере, а когда выйду – опять зазеленеют луга, леса, Лазенки, зацветут цветы, сосновый бор опять мне зашумит, опять в летние лунные ночи я буду блуждать по загородным дорогам, возвращаясь с экскурсий в сумерках, прислушиваться к таинственным шепотам природы, любоваться игрой света, теней, красок, оттенков заката – опять будет весна… Будь добр, пришли мне какую-нибудь французскую элементарную грамматику – не могу справиться со склонениями… Обнимаю тебя, твою жену и всех крепко. Твой Феликс».
Храмов, председатель «Союза Михаила Архангела» Варшавы принял Глазова не дома – зачем полицию тащить к себе напрямую, и так о православных патриотах трона слишком много досужих сплетен.
Встретились они в отдельном кабинете ресторана «Бристоль»; ужин был накрыт роскошный – хозяин мукомольной фабрики Егор Саввич Храмов человеком был щедрым от природы, а уж когда дело касалось «союза», тут и говорить нечего.
– Рад личному, как говорится, знакомству, – сказал Храмов, тучно вышагивая навстречу Глазову, – а то все по телефону да по телефону.
– И я рад личному знакомству, – ответил Глазов, пожимая оладьистую руку мукомола, – от всей души рад.
