– Прошу во главу, по обычаю, как старший…
– Стариком бы уж не делали, не хочу я в старики, Егор Саввич.
– Как за тридцать перевалило, так, почитай, в старость поехали, с ярмарки, что называется, Глеб Витальевич.
– Не хочу, не хочу, не хочу с ярмарки, – улыбнулся Глазов, скучно осматривая стол, уставленный яствами, – хочу на ярмарку.
– Экипажей у нас достаточно, скажите куда – подадим. Где только ярмарка нынче? Кругом окоп, право слово, окоп.
– Ярмарка в Петербурге, – ответил Глазов. – Там сейчас шумная ярмарка, Егор Саввич.
– Икорочки, икорочки побольше, Глеб Витальевич, она, говорят, способствует. Я просил специально из отборной муки блинчиков испечь – хлеб, он всех основ основа!
– И правопорядок, – добавил Глазов, заворачивая икру в кружевной блин, – хлеб и жесточайший правопорядок, которого у нас нет.
– Не сыпьте раны-то солью, Глеб Витальевич, – подняв рюмку, жалостливо сморщился Храмов, – не надо! Я понимаю, что раны у нас общие, только ведь я социалистическую сволочь каждый день на свободе вижу – в отличие от вас! Вы-то их разглядываете, так сказать, захомутанными, в остроге!
– Не всегда, – ответил Глазов и, чокнувшись с Храмовым, медленно опрокинул рюмку: последние месяцы пил много, чувствуя постоянное внутреннее неудобство.
– Вы кушайте, кушайте икорку, Глеб Витальевич, и балыка прошу отведать. Каспийский, весенний, светится, словно лимончик! Единственно, что принимаю из нерусского к нашему православному столу – так это лимон. Оправдываю тем, что произрастает в сердце христианства. Долго, знаете ли, приглядывал – кто их потребляет в пищу. Полячишка? Нет, обходит. Полячишка за столом парит, он о пенькной пани думает, житню хлещет; еврей – тот свою фиш жрет, ему, кровососу, кислое ни к чему, ему подавай горячее, как кровушка, и такое же терпкое. Отчего они, порхатые, свеклу жрут? Отчего? Оттого, что цветом кровавы. Балычка извольте, балычка, Глеб Витальевич…
– Егор Саввич, – положив себе балыка, спросил Глазов, – вы деньги из Петербурга не только от единомышленников получаете, но из министерства внутренних дел тоже?
– Окститесь, Глеб Витальевич, бог с вами, – ответил Храмов, наливая по второй. – Только от патриотов, от одних, как говорится, патриотов великорусской идеи, кому земля дорога и старина наша гордостна, кто тщится сохранить дух и землю от чужекровного растворения.
Выпили вторую, закусили, углубились в осторожное закручивание следующего блина.
– Так вот я и говорю, Егор Саввич, – продолжал между тем Глазов, – что деньги, которые вам переводит наше министерство, слишком открыто идут. Если б один я знал номера счетов, а то ведь и мои сотрудники знают, а у каждого сотрудника жена есть брат, отец, ближайший друг, и у каждого из вышепоименованных случаются домашние торжества, день ангела, пасха опять же. От одного – к другому пошло, а там ведь и не остановишь.
– Да господи, Глеб Витальевич, – разливая по третьей, пророкотал Храмов, – откуда эдакий вздор к вам пришел?
– Вы не страшитесь меня дослушать, Егор Саввич. Не суетитесь, не надо, не вашего это уровня – суетиться. Водку мы допьем и всю икру съедим. Вы только сначала меня дослушайте. Дурак у вас в министерстве сидит. Пень стоеросовый. Вы меня туда продвиньте, Егор Саввич. Я ведь не сразу к вам пришел, не простым путем я шел к «Союзу Михаила Архангела». Я ведь сначала уповал развалить наших противников изнутри, руками их же самих. Это – трудно. Почти невозможно. Сломать им голову по плечу общенациональной силе, а ваши легионы – это первые ряды, их крепить надо! Иначе наши трусливые, безлинейные политиканы все социалистам отдадут. Махонькие люди у нас полицейской стратегией занимаются, без полета и дерзости, правде в глаза боятся заглянуть! Нам надо позиции занимать, Егор Саввич. А для этого необходимо, чтобы опорные пункты в Петербурге уже сейчас оказались в руках людей умных. Я к числу таких людей, увы, отношусь. Будьте здоровы!
Храмов выпил свою рюмку, не спуская глаз с полковника.
– Почему «увы»? – трезво поинтересовался он, без обычной своей суетливости.
– Потому что у нас в Департаменте хорошо жить тому, кто от дела, как от чумы. Никаких волнений – живи себе, как корова в стойле. Наша бюрократия дела шарахается, Егор Саввич! Разве нет? У нас хороший чиновник тот, кто угадывает мнение столоначальника! За свое-то мнение бьют. Головы ломают, учат: «Тише, тише, не высовывайся! » А на этом социалисты и хватают нас за руку! Идут к рабочему и говорят: «Высовывайся, громче, ты можешь все, а тебе не дают! » Им верят! А разве ваш «союз» не может обратиться к народу с таким же призывом: «Действуйте, братья!»? Разве за вами не пойдут?! Еще как пойдут! Но – организация нужна. И – уровень.
– Интересно думаете, – откликнулся Храмов и налил еще по одной. – Горестно только, прямо, что называется, мрак сплошной.
– Это ли не мрак? Мне б вам ежедневные сводки дать прочесть, Егор Саввич. Если все обработать, честно разъяснить да на стол выложить – волосы станут дыбом.
