Пилипченко поставили сторожить вместе с семеновцами Ненаховым, Колковым и Злобиным.
Бригада есаула Третьяченки занялась сооружением козел для порки; они же съездили в город и привезли подводу опилок, смешанных с песком.
Один из арестантов постучал белыми пальцами в стекло, попросил:
– Служивые, водички, может, дадите, а? У нашего товарища с сердцем плохо.
– Нет у вас сердец, – ответил Ненахов, – у вас заместо сердца камни.
– Ты сам-то из каких? – спросил арестант.
– Я из царевых, – ответил Ненахов так, как учили офицеры, когда только отправились карать Сибирь и Забайкалье, поднятые к смуте японскими наемниками.
– А я думал, из рабочих.
– Это ты – рабочий? – спросил Ненахов презрительно. – Барич ты, неумь, наемник ссатый!
– На, руки мои посмотри, – сказал арестант, показывая костистые, в металлической копоти пальцы. – Такие у бар, да? Ты вспомни, какие у ваших офицеров руки: у них, это верно, барские.
– У них они русские, – ответил Ненахов.
– А у нас какие? Американские, что ль? Иванов я, Петр Евдокимов, крещеный, чай…
Колков, стоявший неподалеку, сказал Злобину:
– А ну, бежи за офицерами, скажи – агитируют.
– Да рази он агитировал? – спросил Пилипченко. – Он про себя говорил.
– Это они так завсегда, – ответил Колков, – сначала про себя мозги дурят, а после-то про другое петь начинают. Бежи, Злобин, а то нам головы не снесть.
Пришел поручик Родин.
«Чего ж бабу свою не взял? – подумал Пилипченко. – Эк можно лихо здесь перед нею поизгиляться».
– Где агитатор? – спросил Родин. – Лицо помните?
– Да он и не уходил, вашродь, вона у окна.
– Вызови его, – сказал Родин Ненахову. – Пусть ко мне выйдет.
Ненахов поманил Иванова, тот подошел, Колков дверь распахнул, выпустил арестанта на перрон.
– Пожалуйста, представьтесь, – попросил Родин. – Я слыхал – вы русский, Иванов? Так?
– Верно.
– Не слышу…
– Верно, – повторил Иванов громче.
– Не слышу, не слышу! «Ваше благородие» не слышу! Надобно отвечать офицеру по уставу!
– Я свое отслужил, на Шипке отслужил, не где-нибудь.
– Герой, значит?
– Георгиевского кавалера имею за честное исполнение солдатского долга.
– Та-ак… Профессия у тебя какая?
– Слесарь по металлу.
– Православный?
– Да.
– Эсер? Или демократ.
– Социал-демократ.
– А дружок кто?
– Тут все мои друзья.
– Тот, у которого сердце болит.
– Человек.
– Это я понимаю, что не лось. Тоже социал-демократ?
– Беспартийный.
– А зовут как?
– Не знаю.
– Друг, а имени не знаете?
– Не знаю.
– Ну что ж, за это пятьдесят шомполов по заднице получите.
Из вокзала тонко крикнули:
– Меня зовут Людвиг Штоканьский.
– Иди сюда, Людвиг Штоканьский.
– Он не может, ваше благородие, – сказал Иванов, – побойтесь бога, у него ж сердце останавливается, руки ледяные.
– Иди сюда, поляк! – повторил поручик.
– От зверь, а? – как-то удивленно, словно себе самому, сказал Иванов.
Поручик, словно бы не услыхав, предложил:
– Ну-ка, крещеный, скажи, чтоб Штоканьский добром пришел. Тогда тебя отпущу на все четыре стороны.
– Иванов я, Иванов… Не Каин, а Иванов. У меня рука не подымется на такое…
Родин снял перчатки с рук, поднял их, спросил:
– А у меня б поднялась? Какие у меня руки, православный?
– Красивые, – ответил Иванов, и Пилипченко заметил, как стал бледнеть слесарь, синюшне, спокойно, без надрыва или испуга.
– Барские?
– Уж не рабочие.
– Ладно, слесарь Иванов. Иди домой, скажи дружкам, чтоб от бунтов подальше были. Иди, Иванов, иди.
– Разве без суда можно, барин? Государь конституцию ведь пожаловал, высший закон…
«О чем это он? – не понял Пилипченко. – Чего суд поминает? »
– Иди, Иванов, – повторил Родин. – Или запорю насмерть. Иди.
– Прощайте, товарищи! Людвиг, напиши моим, как они меня убили! – крикнул Иванов жалобным, срывающимся голосом, повернулся, сунул руки в карманы легкой тужурки и пошел по перрону.
Родин достал наган, прицелился и выстрелил ему в спину – четыре раза подряд, а Иванов все шел и шел, не оглядывался, будто какой святой, от пуль заговоренный. Упал внезапно, словно почувствовав белый испуг на лице молоденького офицерика.
Родин спрятал наган в кобуру негнущимися, тряскими пальцами, крикнул солдатам:
– Каждого такого стрелять при попытке к бегству.
Когда козлы были сбиты, началась порка. Всем давали по пятьдесят шомполов. Били молча, раздев предварительно догола. Кровь капала на опилки, смешанные с песком. Тихо было: батальон карателей, выстроенный в каре, наблюдал экзекуцию внимательно, изучающе.
Избитым в кровь людям позволили одеться лишь после того, как выпороли мальчишечку лет пятнадцати. Тот от боли задурнел, серый стал, упал ватно. Кое-как арестанты привели его в чувство, одели (Людвиг Штоканьский умер на козлах – после третьего удара).
Потом пришел Меллер-Закомельский.
– Ну? – спросил он арестантов. – Мозги посвежели? Дурь выбили из вас?
Молчали арестанты.
– Сейчас, – выдержав паузу, тихо продолжил генерал, – споете «Боже, царя храни». Кто станет уклоняться – отправим в военно-полевой суд. Слова помните? Или написать каждому на бумажке? – хохотнул генерал, и в глазах у него промелькнула белая, нездоровая сумасшедшинка. – Мне доложат, как пели. Пощады – те, кто слова позабыл, – не ждите.
