– праведником. Никто не вправе копать, как вы к этому приходите. Я вправе перефразировать: «сквозь тернии – в небо» – «через грязь – к чистоте».
– Это понимаете вы, интеллигент. Ваши ученики не принимают того, без чего для нас нет жизни, пан Юзеф. Да, мы непоследовательны, мечемся, да, у нас нет постоянной линии, мы не знаем, как надо, но мы очень ясно понимаем, что не надо.
– Стрелять в демонстрантов не надо?
– Я выступал против этого в печати.
– Когда стреляли русские солдаты – все выступали. А когда стреляют эндеки?
Дзержинский испугался, что Веселовский ответит резко и разговор нельзя будет продолжать, и он поэтому торопливо добавил:
– Я прошу вас об одном, пан Болеслав, – не поддерживайте нашу «черную сотню». Тогда будет очень трудно спасти ваше имя для будущего.
– И это было, – слабо улыбнулся Веселовский. – И это я где-то читал.
– Может быть, – согласился Дзержинский. – Я не претендую на то, чтобы говорить такое новое, которого раньше не было, – пророки повторяли Иисуса, а он хорошо знал науку жрецов, а что знали те – неведомо. Пан Болеслав, людям требовательным и честным кажется порой, что весь запас знаемого, весь резерв опыта исчерпан, все слышано раньше, все видено. Это перед началом новой работы, поверьте. Это пройдет у вас… Говорить о добре – безделица, добро нужно творить.
Веселовский отхлебнул чая, закурил.
– Вы хотите сказать мне главное и не решаетесь сделать это. Я прав?
– Угадали. По глазам видно?
– По всему видно. Вы слишком мягкий человек для того, чтобы говорить горькие слова.
– Пан Болеслав, я остановил печатание прокламации, направленной против вас.
– Чем я прогневал революционеров?
– Тем, что не выступаете против наших национал-демократических негодяев, против тех, кто аплодирует думе.
– Они предлагают бороться за свободу Польши парламентским путем – что в этом преступного? Дзержинский усмехнулся:
– Я всегда считал, что умный человек не может быть плохим писателем. Странно, возможна, оказывается, обратная связь.
– То есть?
– Талантливым писателем может быть человек с полным сумбуром в голове.
– Значит, я – талантливый болван? И на том спасибо. Хуже было бы наоборот. А может, лучше… Все сказано до меня – нечего колготиться. Читаешь порой древнего, и – удивительно: ищешь в его работах ответы на сегодняшние проблемы. А как древние могут ответить? Они ж метрополитена не видали! Электричества! Представьте, что Геродот или Цицерон увидали летательный аппарат! Они бы с ума свернули. А мы у них ищем ответа на вопрос – «как жить»!
– Плохо вам? – спросил Дзержинский. – Совсем плохо, да?
– А вам хорошо?
– Да.
– Вы не писатель, слава богу – врать не умеете. Хотя есть, увы, писатели, которые не умеют врать – в правдолюбцах ходят. Читать их не читают – скучно, вот они и прут в политику, ниспровергают. А я люблю лгать – поэтому пишу.
– Ну и лгите, – улыбнулся Дзержинский. – Лгите. Я об этом только вас и прошу. Ваша ложь так правдива.
– Не могу взять в толк: неужели только для того, чтобы сказать о прокламации, направленной против меня, вы пришли сюда?
– Вы же Болеслав Веселовский.
– Ах, боже ты мой! Веселовский! Часто я думаю о себе как о человеке, который убедился в том, что ему не совладать с обычной, простой, человеческой задачей – быть инженером, отцом, лекарем, – и замахнулся на великое… Вот и пописываю… Как это у русских?
– «Писатель пописывает, читатель почитывает».
– Да, да. Верно.
– Самобичеванием-то не надо бы заниматься, пан Болеслав. Я ведь пришел к Веселовскому. Это хорошо, что вы не знаете себе цену. Мы – знаем. Поэтому и любим. Вы же Веселовский, пан Болеслав. Веселовский!
(Вспомнил лицо Юлии отчего-то. Зажмурился – сердце защемило.)
– Вы не должны на меня сердиться, пан Юзеф, – сказал Веселовский.
– Пожалуйста, не сердитесь. Как на исповеди: не знаю, куда идти и что писать. Понимаете? Не знаю.
– К нам идите, – сказал Дзержинский, поднимаясь.
– Я никогда не перестану преклоняться перед моими учителями, пан Юзеф. Перед Крашевским, Сенкевичем, Томашем Ежом. А ведь Еж был основателем «Лиги Народовой», и сражался на баррикадах шестьдесят третьего года, и выбрал горький хлеб эмиграции; нищету предпочел сытому позору. И вы хотите, чтобы я отрекся от него только потому, что он не социал-демократ? Всякий, кто выступает против деспотизма, честен. Отчего вы берете себе право на абсолютную правоту? Пусть Сенкевич выступает по-своему, Жеромский по-своему, но ведь они не кадят елей царизму! Они ведь против!
– Можно богохульствовать, а нужно-то все же быть Галилеем…
– Ах, бог мой! Это все верно! Но вы предлагаете мне лечь в деревянное ложе истины! А истины нет. Единственно, что постоянно в мире, – это тайна, это то, что неведомо, пан Юзеф!
– Не сердитесь. Я ведь ничего от вас не прошу, кроме того, чтобы вы не были с национал-демократами.
