– Тут надо уточнить, Кирилл. Такого рода соседство взрывоопасно, если стереть помаду: есть рабочие, то есть эксплуатируемые, и финансисты, то есть эксплуататоры.
– Вы опустили мое слово, Феликс, – с живостью возразил Николаев, – вы произвольно опустили слово «организаторы», и весь смысл моего заключения поменялся, сделался иным.
– Вы организуете систему, которая эксплуатирует, Кирилл. Мы хотим организовать такую систему, где эксплуатации не будет, то есть не будет произвольного, вами устанавливаемого, распределения продукта.
– Лет через пятьдесят мы к этой проблеме в России придем, Феликс; вы – раньше, вы, поляки, ближе к Западу, к их организации, вы открыты ветрам прогресса более, чем мы, русские, от вас «Фарбен» и «Крупп» в пятистах верстах работают. Вообще в Польше более тяготеют к Европе, к немецкой индустриальной модели, разве нет?
– Смотря кто. Рабочие тяготеют к русским товарищам, и это понятно, потому что русские рабочие сейчас формулируют свои социальные требования самым революционным образом; ваши коллеги, польские заводчики и финансисты, понятно, глядят на Берлин или Париж. Пожалуй, на Париж больше – Берлин они считают агрессором, оттяпавшим половину Польши.
– Значит, если мы посулим им помощь в борьбе за возвращение этих земель – они станут поддерживать нас?
– Мы постараемся не позволить, – ответил Дзержинский. – Финансы, не подтвержденные мускульной силою, мало что значат. Подкармливать химеру национализма – преступно, это к крови ведет.
– Значит, будете продолжать стачки?
– Обязательно. До тех пор, пока не удовлетворят наши требования.
– Это ведь не наша прерогатива, Феликс, это обязанности правительства – удовлетворить ваши экономические требования.
– Что Витте без вас может?
– Мы постоянно подвергаем его критике.
– Мы тоже.
– Значит, есть поле для переговоров.
– Нет. Вы требуете от него линии, которая бы активнее защищала ваши интересы, а мы жмем слева – совершенно разные вещи.
– Дайте нам привести в Зимний серьезное, по-настоящему ответственное министерство – мы сразу же вдохнем жизнь в промышленность… Каковы будут ваши требования, Феликс, если мы сможем поставить на место Витте мудрого политика?
– Восьмичасовой рабочий день, социальное страхование, свобода для профессиональных союзов, повышение заработной платы.
– До какого предела?
– До такого предела, чтобы дети не пухли с голода. До такого предела, чтобы семья из пяти человек могла иметь хотя бы две комнаты. Вы губите поколения, заставляя спать на нарах, в одной конуре, бабку, мать с отцом и двух детей, вы поколение развращаете и калечите с малолетства, Кирилл.
– Согласен, но мы же не можем все дать! Государство подобно живому организму, тут иллюзии невозможны! Мы хотим дать, очень хотим!
– Что именно? – Дзержинский подался вперед. – Что? Вы сможете отдать лишь то, что мы вынудим, Кирилл: я не вас лично имею в виду, но поймите – среди рабов нельзя жить свободным, вы не можете существовать отдельно от того класса, представителем которого являетесь, – свои же сомнут.
– Феликс, забастовки разрушают не царский строй, а страну. Чем больше бастующих, тем меньше продукта, чем меньше продукта, тем беднее государство. О каком удовлетворении требовании может идти речь, когда в банках денег нет из-за ваших страйков?!
– Денег нет из-за того, что все средства шли на войну, на двор, на полицию!
– Не мы эту войну начали.
– А кто же? Мы?
– История неуправляема, Феликс.
– Зачем же тогда хотите взять власть, если не верите в управляемость истории? Это очень легко и удобно – уповать на фатум.
– Не фатум, нет… Уповать надо на дело, на его всемирную общность.
– О какой всемирной общности может идти речь, если английский рабочий получает в двенадцать раз больше русского! Вашими методами постепенности Россию с мертвой точки не сдвинешь. Вас засосет та же бюрократия, которую вы так бранили раньше.
– Мы ограничим права бюрократии. Это в наших силах.
– Кирилл, мы не сговоримся с вами.
– Значит, раньше, когда бежали из Сибири, могли сговариваться, а сейчас, когда набираете силу, не сможем?
– Силу набираем не только мы – вы тоже. В этом – суть. Происходит поляризация сил, Кирилл, и это – логично, это развитие, против этого мы с вами бессильны.
– Не делайте из прогресса фетиша, Феликс. Прогресс идет постольку, поскольку в его поступательность вкладывают старание все люди.
– Верно. Но за это старание вы получаете сто тысяч рублей в месяц, а рабочий – двадцать пять.
До начала операции оставалось полтора часа.
«Я должен уйти, – подумал Дзержинский. – Мне надо быть очень спокойным на Тамке. А я начинаю сердиться. Лучше доспорить потом. А доспорить придется, иначе это нечестно будет. Николаев прав: когда было плохо – говорил, а сейчас – небрежение к доводам».
– Вы торопитесь? – спросил Николаев. – Я сказал Джону, чтобы он накрыл стол к шести.
– К восьми. А еще лучше к девяти.
– У вас в шесть «аппойнтмент»?
Дзержинский вдруг рассмеялся – напряжение сразу снялось.
