Прохор только что собирался рассказать что-нибудь позавлекательней, как двое конвойных ввели маленького человека в изорванном, подпоясанном тонким ремешком, светлом макинтоше. Рядом с шубами офицеров и запорошенными снегом солдатскими шинелями этот макинтош производил впечатление наивного маскарада. Но, глянув на арестованного, Прохор понял, что о маскараде не может быть и речи: лицо пленника было серо-синим от холода, зубы скалились, как у затравленного зверька. На непокрытой голове ярко горела копна рыжих волос. Прохор не сразу понял, откуда знает этого человека. А поняв, вздрогнул: то был пианист, тот самый пианист…
Офицеры заговорили между собой. Прохор прислушался.
– Вот, господин полковник, тот самый еврей, которого вчера поймали около моста. Продолжает твердить, будто он музыкант и не имел никакого отношения к порче моста.
Полковник вскинул на пианиста тяжелый взгляд серых глаз.
– Похоже на правду, – сказал он медленно, – для такой работы нужна медвежья сила, а это какой-то… – Не договорив, он обратился к пленному: – Музыкант?
– Да.
– Сейчас проверим. Покажи, что ты можешь. – Полковник кивком указал на стоящую у стены старенькую фисгармонию. – Если ты действительно такой известный музыкант, как говоришь, мы тебя отпустим. Играй.
Пленный подошел было к фисгармонии, но, подняв руки, вдруг поглядел на свои синие, сведенные холодом тонкие пальцы и в бессилии уронил их.
– Зейне хенде зинд эрфронен, – сказал майор полковнику.
– Согрей руки, – коротко приказал полковник и снова кивком снизу вверх показал на лампу.
Музыкант подошел к лампе и стал греть руки. Тонкие кисти его светились насквозь. Казалось, видно, как течет в них кровь. Прохор глядел на эти руки, забыв, зачем он здесь, забыв начатый рассказ над развернутой картой.
Музыкант сел за инструмент. Жестом, так хорошо запомнившимся Прохору с первого концерта, потер руки и стал задумчиво глядеть на свои длинные, все еще багровые от холода, пальцы. Прохор увидел на их тонкой коже глубокие ссадины и кровоподтеки. Пианист тоже, словно сейчас только заметив, что руки его изранены, бросил испуганный взгляд на немцев и поспешно склонился над инструментом.
Погребальное пение «Реквиема» заполнило горницу, рвалось сквозь дребезжащие окна в стужу, в темную тишину леса, подступившего к самой усадьбе.
Полковник неотрывно глядел на руки пианиста. Его брови все ближе сходились над золотым переносьем очков. Поймав это движение бровей, майор крикнул музыканту:
– Стоп! Прекратить это славянское нытье!
Пианист испуганно оборвал музыку. Его руки, как подстреленные на лету птички, замерли на миг и упали с клавиатуры.
Полковник сердито взглянул на майора:
– Абэр, варум дох славиш?! Съист эйн эхтер дойчер компонист – Моцарт, мэйн герр.
– Ах, во! – виновато произнес майор. – Вундербаар!
Полковник бросил пианисту:
– Играть! – и снова его внимательные серые глаза устремились на пальцы музыканта.
Немцы опять заговорили между собой.
– Такими руками ничего нельзя сделать, – сказал полковник. – Это всего лишь руки артиста.
– Да, – согласился майор.
– В Америке такие руки страхуют, – сказал полковник пианисту. – А у вас?
– У нас это излишне, – тихо сказал пианист. – А когда я ездил в Штаты, мои руки действительно были застрахованы.
– Во сколько? – с жадным интересом опросил майор.
– Двести тысяч долларов, – спокойно произнес музыкант.
Немцы удивленно переглянулись.
Майор вплотную подошел к пианисту. Прохору показалось, что кулак офицера сжимается для удара. Прохору стоило огромного усилия сдержать себя: хотелось броситься на офицера и… Но нельзя было поднимать шум без команды «человека в очках». Задание прежде всего!
– Значит, твои пальцы – сокровище? – с издевкой произнес офицер.
Пианист удивленно поглядел на свои руки, словно такая мысль впервые пришла ему. Он молча кивнул и обвел присутствующих смущенным взором.
Взгляд полковника под стеклами очков сделался снова прозрачным, ничего не выражающим. Он равнодушно повернул к пианисту спину и склонился над картой.
Майор порывисто схватил пианиста за руки повыше кистей и положил их на стол. В мертвой тишине горницы было слышно, как шлепнули ладони по дереву стола.
– Руих! Спокойно! – приказал майор и, быстро схватив лежавший на столе тяжелый пресс, с размаха ударил по пальцу пианиста.
Страшный, животный крик наполнил дом.
