Следом за ним широко шагал Уэллбридж. Его рыжие брови все еще были удивленно подняты.
– Встать смирно! – неслось нам навстречу по спальням, где в два яруса высились койки курсантов. Ряды коек уходили вдаль бесконечной вереницей. Койками были заполнены комнаты, залы, коридоры.
– Встать смирно-о-о! – гремело все дальше и дальше под старыми сводами дома.
Перед сложными чертежами самолетного оборудования, перед вращающейся махиной сверкающего сталью мотора, перед черной доской, заполненной формулами, стоят молодые люди. В руках преподавателя – тетрадь с конспектом вызванного к доске. На почерке печать еще не установившейся молодой руки. Но ответы курсанта уверенны и тверды. Вызывают другого. Он неверно изображает силы, действующие на крыло самолета в штопоре.
– Кто соревнуется с Абдуллиным? – спрашивает преподаватель.
– Курсант Кузьмин, – докладывает быстро поднявшийся из-за дальнего стола юноша.
– В чем ошибка Абдуллина? – спокойно спрашивает преподаватель.
Кузьмин у доски. Он исправляет чертеж соревнующегося с ним товарища.
– Я хочу спросить, – неожиданно говорит Уэллбридж и всем телом поворачивается к Кузьмину: – Ваше происхождение?
– Крестьянин села Аксубаево, Татарской республики.
– Раз крестьянин, – внушительно говорит англичанин, – значит, непартийный человек?
– Я хоть и не член компартии, но комсомолец, – отчеканил Кузьмин.
– Вам… трудно учиться? – с запинкой опрашивает Уэллбридж.
Кузьмин с секунду удивленно глядит на англичанина, на меня, на товарищей и, как бы извиняясь, что вынужден огорчить гостя, говорит:
– Почему же? Я – круглый отличник.
Начальник учебной части – пожилой майор вставляет:
– Итоговая успеваемость прошлого выпуска: отлично – шестьдесят пять процентов, хорошо – тридцать пять процентов. В этом выпуске дело идет лучше.
Молча, славно удивленные друг другом, продолжают глядеть один на другого: большой, тяжелый Уэллбридж с внушительными пучками рыжих бровей над строгими глазами и коренастый, маленький курсант Кузьмин, с лицом, носящим следы оспы, с остриженной под машинку головой.
Англичанин, выходя из задумчивости, спрашивает:
– Школа и… на фронт?
– Безусловно, – твердо отвечает Кузьмин. Полковник отворяет дверь класса, раздается команда:
– Встать смирно!
Уэллбридж выходит сосредоточенный. Его рыжие брови опустились на место.
Когда на одной из станций Уэллбридж вышел из вагона, мой взгляд упал на открытую страницу его путевого блокнота:
«Быть может, и нельзя поверить всему этому, не увидев собственными глазами всего, что я видел. Но я видел и должен верить. Не смею не верить. Русский рабочий – замечательный летчик и командир. К этому мы привыкли, и в этом нет уже ничего удивительного. Но, чтобы поверить тому, что тысячи вчерашних колхозников стали отличниками авиационной школы и уходят на фронт готовыми пилотами, для этого нужно самому увидеть их склоненные над тетрадями стриженые головы, нужно своими глазами видеть в самолете мистера Кузьмина из деревни Аксубаево и его преподавателя – мистера Вотинцева, крестьянина-удмурта. Страна может дать миллионы пилотов. Это правда. Несмотря ни на что, она готовит их тысячами. Я этому уже верю…»
Я оторвал взгляд от записи, заслышав твердые шаги Уэллбриджа. Он поспешно вошел с пустым чайником.
– На станции нет воды? – спросил я.
Он быстро глянул на свой раскрытый блокнот, сложил его и сунул в карман.
– Нет, я занял уже очередь, – сказал он, делая вид, будто вернулся вовсе не из-за своего блокнота.
Сидящий в своем углу Прохор проводил англичанина критическим взглядом и довольно мрачно пробормотал:
– Чему только их учат в этих колледжах. Не могут понять самых простых вещей. Не стерплю я, друже, и выложу ему свою точку зрения.
С тех пор прошло довольно много времени. Прохор снова уехал на фронт, а меня судьба опять занесла в один из приволжских городов. Войдя в ресторан гостиницы, я сразу узнал широкую спину Уэллбриджа. Он сидел за стаканом чая, от которого сильно пахло коньяком, и сосредоточенно дымил трубкой. Увидев меня, он радостно махнул мне:
– Идите сюда, Ник.
После нескольких приветственных фраз он полез в карман, и я увидел на столе знакомый уже мне черный дорожный блокнот. Уэллбридж быстро листал его.
– Как вам это понравится? – сказал он, останавливаясь на странице, которую я хорошо помнил: то была запись о летной школе. – Полюбуйтесь, – его трубка сердито зашипела, и моим глазам предстала размашистая приписка, сделанная по-русски в конце страницы: «Постарайтесь уверить всех англичан, что из нашего мужика выходит неплохой летчик. Вам же лучше будет». Каково? – сердито спросил англичанин. – Я бы дорого дал, чтобы узнать, кто это написал.
Я мог только недоуменно пожать плечами и постарался перевести разговор на другой предмет, хотя готов был поклясться, что где-то видел уже почерк, которым была сделана эта приписка.
Вернувшись к себе в номер, я тотчас лег. Но стоило мне закрыть глаза, как передо мной тотчас встала та же надпись, сделанная уверенным, твердым почерком. Положительно он был мне знаком, – то была рука Прохора.
