Они работали вместе не первый год. Дергасов знал: Костянику заботит не столько судьба Никольчика, сколько своя собственная судьба.
— Ладно, поговорю.
Где-то разорвалась граната грома, осколки забарабанили по крыше. Хлынул дождь — обломный, кипяченный на зное, секший по стеклам длинными прямыми прутьями.
— Да-а, надо как-то выпутываться, — Костяника тяжело поднялся, достал из плаща газету. — Хорошо хоть, что в печати нас с тобой похвалили. Читал?
— От статей дети не родятся, — Дергасов думал, что Костяника имеет в виду какую-нибудь заметку, но тот распахнул, показал ему целый подвал. «Тоннель к углю» — возвещал заголовок, а чуть ниже виднелась фамилия Рослицкого, набранная довольно крупно и подчеркнутая жирной линейкой. — Нет еще… не видал.
— А я в Вязьме на вокзале купил. Прочел, обрадовался: «Ну, — думаю, — и про нас в центральной печати писать стали!»
Дергасов пробежал глазами напечатанное. О нем самом упоминалось в разных местах два или три раза; на первом плане был коллектив шахты, пестрели фамилии проходчиков, водителя щита Хижняка, бригадира Хлудова, Салочкина и кое-кого еще. Общий тон был одобрительно-приподнятый, выставлявший всё и всех в самом лучшем свете. Об аварии даже не упоминалось.
— Приезжал тут представитель «Гипроугля», — лениво пояснил он. — Лазал со мной в шахту, к щиту. Я и не думал, что так получится.
— А говоришь: от статей дети не родятся! Не будь этой статьи, не знаю, что б мы с тобой сейчас делали!
— Это, пожалуй, верно…
— А что в прокуратуре?
— Да закрутили следствие, — Дергасов старался изо всех сил не показать, что встревожен этим, и как о чем-то само собой разумеющемся сообщил: — Оказывается, Никольчик приказал Журову ремонтировать электровоз, пьяному! А это черт те чем пахнет!
— Еще бы, — помрачнел Костяника. — Неужели он не понимает?
— Мы с Быструком ему битый час втолковывали. Он вроде понял, а потом задурил…
— Надо поговорить с ним, — Костяника снял трубку телефона, попросил горный отдел. — Петр Григорьевич, зайдите-ка ко мне!
Никольчик явился немедленно. Судя по внешнему виду, он немного пришел в себя, успокоился.
Костяника, недолго думая, спросил напрямик:
— Что у вас тут произошло?
— Не понимаю, Степан Михайлович, — с кем?
— С моим заместителем!
Никольчик замялся:
— Ничего. Я бы не хотел об этом…
— Ну-ну!
— Леонид Васильич заставляет меня чернить память ни в чем не повинного человека. А я не могу и не хочу.
— Почему вы думаете, что он чернит эту память?
— Потому, что правда только одна.
— Петр Григорьевич, не противопоставляйте себя коллективу. Скорее то, что утверждают все, — правда.
Со стороны могло показаться: Костяника просто не понимает, в чем дело. Когда он заговаривал о таких материях, получалось особенно внушительно. Оба они работали в шахтоуправлении с самых первых дней, и, если на то, коллективом Никольчик дорожил не меньше, чем Костяника.
— Да, это приходило в голову и мне, — признался он. — Вначале я тоже так думал, а теперь…
— А теперь? — подхватил Костяника и даже изменился в лице. — Что же произошло? С вами, с вами, а не с кем-то другим?
Никольчик не сразу отозвался:
— Простить себе не могу, что хоть ненадолго согласился оклеветать ни в чем не повинного человека!
Дергасов предпочитал держаться как бы в сторонке. Делал вид, что занят газетой.
— Что же вас заставило? — допытывался Костяника. — Ведь чего доброго, вы и дальше так же станете.
— Вот именно, — не сдержался Дергасов и с шумом сложил газету. — Вчера — одно, сегодня — другое.
Никольчик полоснул его откровенно не принимающим взглядом и, словно вспомнив, что нужно договаривать все до конца, горько усмехнулся.
— Не что заставило, а кто. И я скажу: вы, Леонид Васильич! — с прежней запальчивостью проговорил он. — Я не могу и не хочу утверждать, что Журов был пьян, клеветать на него… на мертвого!
— Ну, ему от этого ни холодно, ни жарко, — спокойно бросил Дергасов. — А коллективу совсем не безразлично — доброе у нас имя или нет.
Костяника с явным недоумением попытался примирить их.
— Наде же смотреть на вещи здраво. А у меня, простите, Петр Григорьевич, такое впечатление, что у вас — того, — покрутил он пальцем возле виска и даже пошутил: — Как это, по-вашему, по-маркшейдерски? Ага: вкрест простиранию!
Как ни был сбит с толку Никольчик, он почувствовал, что Костяника скорее отстаивает заведенный порядок, чем пытается понять случившееся. Он попробовал убедить его, что виноват во всем сам и сам будет отвечать, но тот и слушать не стал.
— Вы-то, безусловно, ответите. И в том, и в другом случае. Но к чему гадить нам, руководству?
«Вот правдолюбец, я и не знал! Ничего не понимает, — едва подавляя закипавшее раздражение, думал Костяника. — Ну, как ему вдолбить, что дело обстоит только так: или виноват Журов, или мы все. Журов погиб и — как бы ни было — погубил еще троих. Так неужели не понятно?»
