Никольчик по-прежнему стоял перед ним, меняясь в лице и прижимая к груди папку, с которой обычно являлся к начальнику шахты или главному инженеру. Костяника забыл даже сказать, чтобы он сел, как всегда, когда вызывал подчиненных, а сам Никольчик так и не догадался.
— Подумайте хорошенько, Петр Григорьевич, — помолчав для внушительности, сказал он. — Дергасов ведь дал вам рекомендацию, вы в партию вступаете. Наконец, у вас семья.
— Жена меня понимает, — трудно вздохнул Никольчик. — А что касается партии, то я не могу вступать в нее с нечистой совестью.
— Нет, видно, с вами не договоришься! Что ж, по-вашему, у всех нас совесть нечистая? Так, что ли? На мертвого вы клеветать не хотите, а на живых — сколько угодно.
— Ну, к чему это? — краснея, попытался возразить Никольчик. — Я и не думал так. Просто мне совесть не позволяет иначе…
Дергасов бросил снова:
— А мне совесть не позволяет теперь давать вам рекомендацию в партию. И предупреждаю: при разборе вашего заявления я буду против приема.
Никольчик болезненно поморщился. Что-то внезапно прострелило сердце, перехватило дыхание, отозвалось под лопаткой.
— Дело ваше. Теперь я сам отказался бы от нее.
Папка выехала из-под мышки, упала. Он суетливо нагнулся, собрал разлетевшиеся бумаги и, болезненно пошатываясь, вышел.
Костяника отдышался, неторопливо прикинул что-то.
— Придется говорить с Мамаевым. Кто в прокуратуре ведет расследование?
— Кажется, Павлюченков.
Набрав номер, Костяника как ни в чем не бывало зачастил:
— Здорово, Лукич! Узнаешь рыболова? Привез, привез и тебе дам. Ну, как окуньки? И много? Давай, если так, в субботу на ночь, — лицо его приняло мечтательное выражение, глаза глядели куда-то вдаль. — Как в Германии? Ничего, живут! Неплохо, говорю, живут: социализм строят…
Дергасов не любил слишком долгих подходов к делу. Он бы уж давно перешел к самому главному, а Костяника тянул и тянул — о разных разностях.
Наконец, словно вспомнив, зачем позвонил, тот как бы между прочим спросил:
— Лукич, кто у тебя нашим делом занимается? Павлюченков? Главный виновник ведь наказал себя сам. Ну конечно! Я тебя прошу: проследи лично…
По тому, как урчало в трубке — то деловито-сдержанно, то шутливо-раскатисто, — Дергасов без слов понимал, что городской прокурор сделает все, о чем просит Костяника, и что они непременно поедут на рыбалку — пить водку, рассказывать анекдоты и не спать всю ночь. Он позавидовал тому, что лишен этого увлечения и, как человек практический, предпочитает ловить рыбу совсем в другой воде.
— Собачья должность! — окончив разговор, неожиданно пожаловался Костяника. Одутловатое его лицо покраснело, угольные брови сердито встопорщились. — Наворочали, а я выкручивайся!
— Ну, что считаться? — повеселев, возразил Дергасов. — Дело-то общее.
— Я не считаюсь, — Костяника брякнул ладонью по столу. — А надоело! План не добрали! Каких-нибудь два процента, а разговоров теперь не оберешься. И премии не видать…
Но на Дергасова это не произвело никакого впечатления.
— Чего ты шумишь? Компрессоры у нас никуда. Простои замучили.
Перебирать можно было многое. Все оказывалось взаимосвязано и все важно.
— Да, знаешь что, — усмехнулся он, словно обещая нечто забавное. — Журов узнал, что жена его путается с кем-то из проходчиков, и запил.
Ничего не понимая, Костяника уставился на него.
— Какой Журов?
— Электромеханик. Погибший.
— Ну и что?
— При случае подкинь это своему прокурору. А он уж приобщит к делу.
Телефонный звонок заставил Костянику снова подняться, взять трубку. Разговаривая, ходить возле стола, насколько отпускал скрутившийся шнур, вошло у него в привычку.
Звонил Суродеев. Не понимая, чего он хочет, Костяника односложно ронял:
— Хорошо. Ну, что ты? Все-таки интересно было увидеть снова. Следов войны почти не осталось. А все остальное — заводы, шахты, колхозы — по телефону не расскажешь, Иван Сергеич.
Суродеев поймал его на слове.
— Вот потому я и звоню. Соберем кое-кого в горкоме, расскажешь подробнее.
— Ну, какой из меня рассказчик? — озадаченно остановился Костяника. — Я без бумажки двух слов не свяжу.
Тот рассмеялся.
— Ничего, ничего! Попробуй…
Задумчиво положив трубку, Костяника сел.
— Суродеев, — пояснил он Дергасову. — Хочет послушать впечатления о поездке.
— А что ж, — тот будто почерпнул в этом обстоятельстве новые силы. — Расскажи. При другом обороте горкому было бы не до твоих впечатлений.
Сам бы Костяника не сразу додумался до этого.
— Ну ладно. Ты мне что хочешь — вырви из капиталки компрессоры!
— Вырву, — пообещал, поднимаясь, Дергасов. — Поеду на завод и без них не вернусь. А механик наш ни черта не стоит!
Ни черта не стоили и обещания Дергасова. Кто-кто, а Костяника хорошо знал это.
В субботу, воспользовавшись коротким рабочим днем, он собрался на рыбалку. «Москвич» его выглядел еще довольно прилично и был выкрашен даже в две краски: крыша — под слоновую кость, кузов — под цвет морской волны.
Сложив в багажник спиннинг, жерлицы и сачок, Костяника взял приготовленную женой еду, чугунок для ухи и привезенную из Германии бутылку «доппель-кюммеля». За Мамаевым он должен был заехать по пути.
