Кто прав, кто не прав — Шаронина не занимало. Приехав с Суродеевым на Соловьинку, он даже не вспомнил об этом.
Кабинет начальника шахты оказался закрыт. Но Суродеев услыхал, что Костяника там, и дернул дверь:
— Откройте!
Костяника и Гуркин рассматривали показатели бригад, боровшихся за звание коллективов коммунистического труда. Хотя план добычи и не был выполнен, многие не только справились со своими заданиями, но и перекрыли их.
Услышав требование, Гуркин хотел было открыть, но Костяника не позволил:
— Не рыпайся! А то до ночи не кончим…
— И то, — покладливо согласился тот. — Кто там у нас еще?
— Смена Волощука. Пожалуй, можно будет присвоить, — сказал Костяника. — План — сто четыре процента. Рост производительности налицо, снижение себестоимости — один и четыре десятых. Аморальных поступков и нарушений вроде не было.
— Пускай еще поборются, — вспомнив о Косаре, возразил Гуркин. — Другие смены на пятки им наступают…
В дверь снова постучали. Гуркин неохотно поднялся.
— Пойду погляжу: кто там?
Не выпуская ручку, он приоткрыл дверь и, узнав Суродеева, обескураженно попятился:
— Иван Сергеич? Что ж вы сразу не…
— «Не, не!» — Суродеев старался не показать, что сердится. — А вы что тут? Фальшивые деньги делаете?
— Списки ударников утрясаем…
Шаронин усмехнулся:
— При закрытых дверях?
Он прошел, сел и, посерьезнев, спросил:
— Ну, как дела? Рассказывайте!
Узнав его, Костяника попытался сообразить хоть что-нибудь.
— Давай ты, Роман Дмитрич, — деловито кивнул он Гуркину. — По линии шахткома.
Гуркин собрал разложенные на столе бумажки и, хотя не понимал, что к чему, стал рассказывать:
— Соревнованием за звание коллектива коммунистического труда охвачены все бригады, смены. Почетное звание присвоено…
— Подожди, Гуркин, — остановил его Суродеев. — Что ты, как пономарь… Лучше скажи: как у вас с техникой безопасности?
— Где? — не сразу уразумел тот.
— Не у тебя в шахткоме, конечно. В забоях, в лавах, на подъемке? Какие выводы из аварии сделаны?
Гуркин растерялся.
— Выводы комиссия горного надзора делала. Это ее дело.
Невесело оглядевшись, Шаронин уронил:
— А шахтком в сторонке?
— Почему в сторонке? Мы согласились с ними.
Кажется, Костяника начал догадываться, что привело их.
— Комиссия авторитетная, — поспешил он выручить Гуркина. — У нас не было оснований не доверять ей или сомневаться в чем-либо.
— Суждения о причинах аварии, конечно, разные были, — откровенно признался Гуркин. — Но мы, по правде, опасались в хвосте идти. У шахткома линия определенная…
— Похоже, — хмуро согласился Шаронин. — Не в хвосте у масс, а в хвосте у руководства.
Костяника не вытерпел:
— Товарищ Шаронин, скажите: в чем дело? Мы понимаем: вы к нам не зря…
Суродеев переглянулся с Шарониным, как бы спрашивая — говорить или нет. Тот сделал вид, что не понимает, о чем речь.
— После вашей аварии коллективы многих шахт сделали соответствующие выводы, — заговорил Суродеев. — Объявили смотр техники безопасности, проверяют оборудование, механизмы…
— Мы, конечно, у себя пока никаких смотров не проводили, — облегченно вздохнув, подхватил Костяника. — Случившаяся авария, говоря откровенно, застала нас врасплох.
Шаронин снова усмехнулся:
— Еще бы! Не хватало только, чтобы вы к ней заранее подготовились. Всем треугольником!
Поняв, что выразился неудачно, Костяника, не теряясь, попытался поправиться. Но Шаронин спросил:
— Кто у вас секретарь парткома?
Суродеев поторопился ответить:
— Чернушин. Он на семинаре сейчас…
— Ну-ну, — сказал Шаронин. — На семинаре так на семинаре. Мы и без него, — и, обращаясь ко всем вместе, поинтересовался: — Сколько человек в партию вступило?
Костяника смущенно уточнил:
— За какое время?
— Ну, хотя бы с начала года.
— Почти ни одного.
— Что значит: почти?
— Готовились, но пришлось воздержаться. По независящим причинам.
— Кто же это?
— Сейчас я все объясню, — побагровел Костяника. Но Суродеев перебил его:
— С партийной работой у них последнее время подослабло. Чернушин — на семинаре, а без него действительно…
— Вижу, — Шаронин трудно вздохнул. — А у горкома своих хлопот полон рот!
И, словно вспомнив о чем-то, спросил:
— Кто в прокуратуре занимается расследованием аварии?
— Кажется, следователь Павлюченков.
— Позвоните-ка ему.
Опередив Суродеева, Костяника бросился набирать номер и, услышав голос Павлюченкова, предупредил, что с ним будет говорить секретарь обкома.
— Здравствуйте, — взяв трубку, поздоровался Шаронин. — Скажите: вы ведете дело по Соловьинке?
Не ожидавший этого вопроса, Павлюченков неохотно подтвердил:
— Я.
— В каком оно состоянии?
— Да денька через три-четыре, наверно, сдадим в архив.
— Почему?
— За недоказанностью обвинения, — в голосе Павлюченкова послышалось нескрываемое. — Есть у нас такая формулировочка…
Шаронин недоумевающе поморщился:
— Постойте. Что-то я ничего не пойму. Четыре человека погибли. А у вас — «недоказанность обвинения».
Похоже, Павлюченкову нечего было сказать в оправдание. Наконец, понизив голос, он признался:
— По этому вопросу я хотел бы не по телефону. Как коммунист…
