Временами казалось — он начинает понимать случившееся, вот-вот увидит всё в правильном свете. Но это была напрасная надежда: Костяника видел окружающее только так, как привык.
— Найдите маркшейдера Никольчика, — сказал ему Шаронин. — И рукоятчицу Скребницкую.
— Сейчас, — Костяника поднялся, обиженно пожевал губами. — А насчет подголоска вы, ей-богу, не правы! Не могу согласиться…
Едва он вышел, появился Никольчик. За две недели, прошедшие после аварии, он издергался до последнего и порой не верил уже, что добьется чего-либо. Случившееся невольно заставило его пересмотреть всю свою жизнь. Он был немолод, жил нелегко и незадолго перед этим подал заявление о приеме в партию. Не оправдывая себя ни в чем, Никольчик само собой не мог теперь даже и думать об этом.
«Не та у тебя, брат, биография, с которой в партию вступают! — говорил он себе. — Будь счастлив, если отделаешься двумя-тремя годами…»
Чем больше он растравлял себя, тем отчетливей сознавал, что партия для него — всё. Ее идеи вели миллионы людей, связавших свою жизнь с великими предначертаниями коммунизма, и, думая об этом, Никольчик не представлял себе существования отдельно от нее.
— Не знаю, прав ли я? — остановившись в дверях, заговорил он, словно напрашиваясь на одобрение. — Но все равно: больше не могу!
Ничего не поняв, Шаронин обернулся.
— О чем вы?
— Журов не виновен! — взволнованно стал уверять Никольчик. — А у нас нашлись люди, которые не постеснялись очернить его память! Их расчет прост: если виноват Журов — значит, не виноваты они, — и видя, что Шаронин все еще не знает, верить или не верить этому, торопливо и сбивчиво стал рассказывать, как Быструк заставлял его переписывать объяснительную записку, убеждая не подводить руководство шахты. — Если б я согласился, всё было бы по-другому. Но я не могу! За случившееся должны отвечать все, а не один Журов…
Наконец-то Шаронин понял, что его беспокоило. Искренность Никольчика невольно подкупала.
— Скажите: вы беспартийный? — неожиданно поинтересовался он. — Почему?
— Не с моей биографией в партию.
— Ну, не надо забегать вперед. Если все так, вам не придется стыдиться своей биографии.
Никольчик не очень поверил этому.
— В парткоме мое заявление о приеме, — вздохнул он. — Но Дергасов взял рекомендацию обратно. После того, как я отказался свалить вину на Журова…
Шаронин обернулся к Суродееву.
— Это верно?
Тот вынужден был неохотно подтвердить:
— Кажется, да.
— Невелика потеря, — помрачнел Шаронин и, провожая Никольчика до двери, постарался обратить все в шутку. — Значит — зуб за зуб? Пускай!
Возле душевой толпились девчонки, слышался смех. Кто-то мурлыкал песенку о первом свидании, о невысказанной любви.
Костяника окликнул причесывавшуюся перед зеркалом Алевтину:
— Зайди-ка ко мне… красавица!
— Красавицы в кино, товарищ начальник, — отозвалась та. — А я — женщина трудовая. Помылась и домой!
— Зайди, зайди, — повторил он, хотя и опасался, что та еще больше усугубит его положение. — Поговорить с тобой хотят.
Алевтина нехотя согласилась:
— Пойдемте. Только не знаю, о чем разговаривать?
За нарочитой этой смиренностью слышалось явное нежелание касаться того, что было пережито и похоронено, и Костяника понял это. Но что бы ни слышалось, а необходимо было проводить ее к Шаронину.
Щурясь от солнца, Алевтина тряхнула волосами, чтобы поскорее сохли, открыла дверь и вошла первой.
— Здравствуй, Скребницкая! — встретил ее Суродеев. — Познакомься, это — секретарь обкома партии Павел Иванович Шаронин.
— Здравствуйте, — остановилась у порога она. — Хоть бы голову высушить дали…
— Ну, как живешь? Как дети? — возвращаясь к тому, о чем хотел говорить с ней Шаронин, спросил Суродеев. И, точно поясняя, что имел в виду, добавил: — Дело-то вдовье.
— Вдовье, — охотно вздохнув, повторила Алевтина. — Только успевай сочувствующих отваживать!
— Пенсию на детей получила? — поопасся углубляться он. — Кое-чем мы тебе поможем. По линии профсоюза.
Алевтина снова тряхнула волосами. Короткие, золотистые, они будто плавились на солнце.
— Нет еще. Стращают, тянут… не знай чего.
— А чего они хотят… стращатели? — невольно улыбаясь, поинтересовался Шаронин. — Вы вроде бы не из пугливых.
— Дергасов обещал: получишь мол, что по закону при утрате кормильца положено. А начальник шахты наотрез: «Не буду платить! Спьяну аварию устроил, троих погубил. Не буду, и всё!» А какое там — спьяну, если я им это и наклепала.
Предчувствие не обмануло Костянику. Знать бы, что так получится, он давно бы согласился на любую пенсию детям Журова.
— Послушай, Скребницкая, — как можно участливее заговорил Суродеев, не обратив внимания на ее слова. — Ответь нам… только откровенно.
— Что еще?
— Как вы с Журовым жили? Плохо?
Алевтина потемнела.
— Сначала вроде хорошо, близнят даже завели. А последнее время, верно: плохо.
— Не любил он тебя, что ли?
— Нет, любил.
— Так почему же плохо? — не понял Шаронин. — Или — что болтают? Да?
Она недоверчиво обернулась к нему. В глазах блеснуло что-то затаенное.
— Верно.
— Почему же вы не положите конец этим слухам?
— Я бы с моим желанием, — откровенно призналась Алевтина. — Да как?
