— Тебя смаривает?
— Не-ет. А тебя?
— И меня тоже…
— Смаривает или не смаривает?
— Ой, не знаю. Кажется, не смаривает, — Русёня отчаянно поежилась не то от холода, не то оттого, что спать хотелось все-таки немилосердно.
Тимша попытался обнять ее, согреть, но она повела плечами, высвободилась.
— Не надо!
Коса отягощала ее голову со светлыми завитками на висках и прямым пробором посредине. Легкое ситцевое платьице вздымалось на груди.
Стараясь согреться, она обхватила себя руками за плечи, подобрала ноги. Казалось, так тепло не уходило или во всяком случае уходило меньше.
— А страшно в шахтах?
— Спервоначалу страшновато, — откровенно признался он, вспомнив, как побаивался, оставаясь в пустых ходках один. — Теперь вроде приобыкся.
— А я бы, ей-богу, не полезла. Ни за какие пряники!
— Да разве шахтеры из-за этого лезут?
— А из-за чего же?
— Чтобы людей обогреть, землю осветить! Уголь — он ведь с солнышком внутри…
Она невзначай прижалась к нему, замерла.
— Все равно! Где-то я читала: там заваливает. Откопают шахтеров, а они — мертвые, задохлись.
— В Доме культуры у нас картина висит, — боясь потревожить ее, вспомнил Тимша. — Художник один нарисовал: «Шахтарь» называется, по легенде.
— А кто такой… Шахтарь?
— Хозяин недр земных. Молодой коногон мчится по уклону, а он из пласта — навстречу. Страшный, глаза горят!
— И ты его видал? — вздрогнула она.
— Его видят только перед гибелью. Во время завалов или взрыва рудничного газа, когда уж не спастись нипочем.
— Как же вы там работаете? Я бы ни за что не смогла!
— Наша смена на проходческом комбайне. Бригадир — Волощук, тот самый, что со мной на стройке скотного двора работал. А помощником у него Ненаглядыч, Герой труда, — объяснил Тимша. И совсем доверительно признался: — Понимаешь, я приметил: есть коммунисты только для себя, а есть — для всех людей! Такие куда хочешь пойдут — под землю, в воду, за облака — для людей, для всех-всех людей на земле.
Тигроватенький котенок подбежал, выгнул спинку, замурлыкал. Тимша взял его, посадил Русёне на плечо. Она прижалась к нему щекой.
— Мормышечка! Мормышечка! Тепло от него…
— Кто это его так окрестил?
Тимша прижался к котенку с другой стороны. Густая шерстка приятно щекотала щеку, пахла солнцем.
— Заезжие шофера. «Дайте его, говорят, нам на наживку! Щурят ловить…»
Котенок сполз, губы их встретились. Русёня засмеялась от неожиданности, хотела сказать: «Не Надо!» — и забыла все слова на свете.
Позабыла все слова на свете Русёня, кончилось лето. В середине сентября колхоз отмечал свое тридцатилетие. На праздник были приглашены углеградцы, соседи-колхозники.
— А пирог с грибами будет? — засмеялся Тимша, когда Анфиса Матвевна позвала в гости и его. — Настоящий… как в детстве.
— С грибами, с капустой и морковью, — пообещала та. — Испеку всяких!
Русёня вспомнила:
— А с крушиной?
— И с крушиной… если будешь кого крушить.
В Доме техники открылись курсы машинистов комбайнов. Тимша пошел учиться: в смене все должны были замещать друг друга.
Недели через две курсанты хвастались, что разберут и соберут комбайн с завязанными глазами, а разносчики новостей утверждали:
— Разработку угольных месторождений будет преподавать Никольчик!
— Прокуратура его оправдала…
Тимша усомнился.
— Вы что? На следствии были?
— Не были, а знаем!
— А кое-кого судить будут…
Действительно, Никольчик вскоре стал преподавать на курсах «Разработку угольных месторождений», подкупая всех воодушевлением и кипучей энергией. Тимша откровенно восхищался им, даже перенял манеру вскидывать голову.
— Теперь у нас полтора штейгера! — смеялись, подметив это, курсанты. — Хоть вторую группу набирай…
Хорошо было работать, учиться, а в субботу — бродить с Русёней по луговым дорожкам, где, кажется, никто никогда не ходит и где никому не придет в голову подслушивать, о чем говорят влюбленные.
— Яков Никифорович обещал: «Поработаешь годик, пошлем на бухгалтера учиться!» — рассказывала она.
— А ты?
— «Спасибо, — говорю. — Я лучше телятницей останусь. Интересу больше…»
Накануне праздника хозяйки пекли пироги, варили холодец, парили, тушили. Весь вечер примерялись, гладились и ушивались платья, кофточки, юбки, косынки и прочие наряды. А Руженцев еще раз проглядывал свой отчет, цифры роста и обязательства.
— По льну опять недобрали! Да и себестоимость мяса-молока в запланированную не уложилась…
Перед уходом он решил заглянуть в коровник, проверить, не отелилась ли симменталка Майка. Темная река магистрали стихла. Избы стояли точно на берегу, глядели в стылую роздымь ослепшими окнами.
Руженцеву почудилось, что он далеко-далеко, где и не бывал никогда. И Москва не в трехстах километрах, а, как в сказке, за тридевять земель, за лесами, увалами и текучей этой роздымью, обещавшей погожий осенний денек.
На крыльце детского сада послышалась возня, чье-то кряхтенье. Звякнула щеколда.
«Кому это приспичило? — недоумевая, остановился Руженцев. — Ребят давно по домам разобрали, няньки тут не ночуют…»
Он подошел поближе, чтобы опознать возившегося. Неужели кому-то пришло в голову проверять, не осталась ли дверь незапертой?
