— Ну-ну! — шутливо крикнул он, стараясь разглядеть, кто это. — У нас воров нет…
Возившийся испуганно оглянулся. Плетеный кошель перевесился из-за плеча.
— Бог в помощь, — все еще посмеиваясь, сказал Руженцев. — Тебе чего?
— А твое какое дело? — отозвался с хрипотцой тот и передвинул кошель за спину. — Ты-то сам кто?
Самое лучшее было держаться на равных. Может, скорей выяснится всё.
— Я не ты, — сдержанно отозвался Руженцев. — Чужому добру не хозяин!
Настороженно следя за ним, тот принял как должное упоминание о хозяине и держался по-хозяйски. Домотканый его пиджак распахнулся.
— На своем подворье ночевать негде.
— А ты кто? Посторонним тут не разрешается.
О Лёвошнике Руженцев даже не вспомнил. А кому другому надумалось бы ночью шататься возле своего подворья, разглядывать оставшееся.
— Чужому добру, говоришь, не хозяин, а распоряжаешься, — невесело буркнул тот. — По какому праву?
— По такому, какого у тебя никогда не было и не будет.
— Не пужай! Теперь всё по закону.
— Да ты что? Всамделе хозяин? — удивился Руженцев. — Постой, постой, как тебя? Косарев Денис… Лёвошник?
— Я самый, — подтвердил Лёвошник. — И подворье это — мое. Собственное.
— Слышал, слышал, — Руженцев поднялся на крыльцо, придержал незапертую дверь. — Только собственность эта давно уже не твоя, а колхозная. Дети у нас тут; посторонним, сам понимаешь, ночевать не положено.
«Придется к себе его, — подумал он. — Чтобы не шатался тут до утра. Ничего не поделаешь. А завтра придумаем, как с ним. Все-таки не совсем чужой, а колхозник бывший».
Но Лёвошник стоял на своем и уходить не собирался.
— Как это не мое? По суду верну. Баба ко мне перебиралась, колхозу на сохран оставила. Тогда у нас не ты, Крохалев в председателях ходил.
— Знаю, знаю, — нужно было как-то сладить с ним, и Руженцев не стал откладывать. — Пойдем в правление. Поглядим, что за гусь? Откуда залетел? Документы имеются?
— А как же?
— Откуда к нам?
— С Ковды.
— Один? Насовсем?
— Не бойся, председатель, не заживусь.
В правление они шли не спеша. Лёвошник — впереди, Руженцев — сзади.
— Бояться мне нечего, — вздохнул Руженцев. — Если документы в порядке — оставайся, живи.
— На Ковде у нас не хуже тутошнего.
— Подворье твое оценим, заплатим. Немного, конечно; с учетом износа.
— Не надо. Я могу и так отписать. Задаром! Помните мою доброту.
— Ну что ж. Мы отдельно тебе избу поставим.
Но на развилке Лёвошник вдруг отрешенно взмахнул руками и, не прощаясь, рванулся вниз, к магистрали. Руженцев бросился за ним, вовремя спохватился.
— Куда же ты? Стой! Сто-ой!
Собаки, угревшиеся возле изб, тревожно залились лаем. Проснувшись, загоготали гуси.
Налетев на Русёню с Тимшей, Лёвошник споткнулся, обронил кошель. Узнав его, Тимша помог старику подняться.
— От кого это ты, Денис Емельяныч? На-ка, надень…
— От собак, — хмуро огрызнулся тот.
— А кричали где?
Лёвошник оглянулся. Вурдалачьи его губы горели, как в жару.
— А-а, это ты, малой? Любовь крутишь?
— А ты, что тут? На роднинны места глядишь?
Руженцев торопился к ним. Не ответив, Лёвошник схватил кошель, метнулся во тьму.
Узнав Русёню с Тимшей, Руженцев с сожалением вздохнул.
— Эх, не задержали…
— А разве надо было? — ничего не понимая, спросила Русёня. — Кто это, Яков Никифорович?
— Хозяин чужому добру, — усмехаясь, пояснил тот и весело выругался. — Явился подарки дарить, а мы сами взяли!
И, не попрощавшись, пошел в коровник — предупредить сторожа, чтобы поглядывал зорче…
Утром стали съезжаться приглашенные. Первыми прибыли соседи, знавшие цену раннему времени и сразу же принявшиеся осматривать новый скотный двор. За ними явились углеградцы на отремонтированной в подарок трехтонке, а чуть погодя из горкомовского «газика» вылезли Суродеев и Буданский. Руженцев заторопился к правлению.
— Просим, просим, — растроганно поздоровался он со всеми. — Уважили нас, можно сказать, в такой праздник…
Суродеев сердечно обнял его.
— Поздравляю вас и всех колхозников, Яков Никифорович! «Россия» — передовой колхоз области. — Обычно скуповатый на похвалы, он явно не боялся перехвалить юбиляров.
Буданский весело вспомнил:
— Ну как? Разделались с халтурщиками?
— Разделались! Спасибо, шефы помогли, а то бы совсем в раззор ввели…
— Да-а, — укоризненно заметил Суродеев. — Такая трата мультимиллионерам и то непростительна!
— Нужда заставила баранки есть, Иван Сергеевич, — сокрушенно пожаловался Руженцев. — Своих плотников нет, так любым прихлебаям в ноги накланяешься.
Немного погодя приехавшие тоже пошли осматривать скотный двор. Срублен он был на славу. Сухой, звонкий лес пахнул разогретой на солнце смолкой; крыша силосной башни возвышалась, как богатырский шишак.
Двигатель-ветряк качал воду в автопоилки. Вагонетки подвесной дороги развозили корм по стойлам.
Суродеев поинтересовался:
— Какие же у вас показатели по надою?
— С планом справляемся, — прижмуривая кутузовское свое веко, не без удовлетворения, ответил Руженцев. — Даже излишки имеем, особенно во втором квартале.
— И куда сдаете?
— В Углеград, на рынок.
— А почему не государственным организациям?
— Иначе невыкрутка. Нечем будет с халтурщиками расплачиваться.
