У Мити екнуло сердце.
— Неужели Филатыч на Зорьке?
Саша прикрылся ладонью от солнца, посмотрел, сказал:
— Не похоже… Эта лошадь совсем другая. Видишь, ноги белые.
Но это была все-таки Зорька, а в санях — Филатыч. Он остановил Зорьку, выскочил из саней.
Он бежал к ним с широченным тулупом в руках, на ходу раскрывая его, распяливая, и мальчики смотрели на Филатыча и не могли понять: к чему здесь тулуп?
Они прижались друг к другу. Они ждали: сейчас на них обрушится кара, но обрушился на них и накрыл с головой только вот этот мохнатый тулуп. Филатыч накрыл обоих, как неводом, овчинным тулупом и крепко стянул края широкополой одежины руками, запричитал, заприговаривал:
— Матушки мои! Вот вы где! Нашлися! А мы-то с Юрьевной чуть ума не лишились! Пойдемте, матушки мои, пойдемте! Поедемте домой…
Он даже не спрашивал, куда и зачем убегали мальчики. Он только так вот их, укрытых тулупом, и подталкивал к лошади, подталкивал к саням и все уговаривал:
— Пойдемте, пойдемте…
Мальчики растерялись. Им обоим стало как-то не очень уютно, не очень хорошо и даже совестно, что старый бородатый Филатыч так возле них суетится.
Саша выскользнул из тулупа, обернулся к старику и, боясь поглядеть ему в глаза, проговорил звонким от напряжения голосом:
— Товарищ Филатыч! А товарищ Филатыч!
— Што? — испуганно спросил тот.
— Вы, товарищ Филатыч, не думайте: не из-за вас мы убежали… Мы по ошибке убежали. И эксплуататором, товарищ Филатыч, я вас неправильно называл.
— Да господи! Да об чем речь! — воскликнул тонким голосом старик, взмахнул руками, и тулуп с Мити свалился на дорогу. — Да разве я… Да какое такое тут может быть думанье! Не было ничего и — шабаш! Вот как!
Старик еще раз махнул рукой, словно что-то отрубил, даже притопнул валенком и сказал уже совсем иным, твердым своим всегдашним голосом:
— Садитеся! Поехали! Теперь, считай, все в аккурате.
— И Зорька в аккурате? — робко спросил Митя.
— Считай, да. Видишь, головой тебе машет? Иди, погладь.
— А ноги?
— Что ноги?
— Это вы ей так забинтовали?
— А то кто же? Еще с недельку побинтуем, а там совсем пройдет.
— И жеребеночек у нее будет?
— Будет, будет. Ладно, что ты сумел ее тогда распрячь… Вызволил из полыньи… Иди с ней поздоровайся, да и поехали.
И вот опять теплые Зорькины губы ткнулись в Митину ладонь. И опять он стоял и гладил ее шелковистую шею, а Зорька все поматывала головой и даже обнюхала оттопыренное на груди Митино пальтецо, обнюхала то место, где лежал пакет от лейтенанта Бабушкина.
— Потерпи, Зоря, потерпи… — шепнул ей Митя. — Вот приедем домой и — покажу. Всем покажу и тебе покажу.
А потом усталых мальчиков свалила дремота, и, лежа под мягким теплым тулупом, Митя увидел сон.
Ему приснилось лето, высокая трава, и шагают будто бы они по этой траве с лейтенантом Бабушкиным. Трава очень большая, раздвигать ее ногами трудно, и лейтенант Бабушкин говорит: «Что мы так тихо идем? Давай помчимся!» — «Давай», — говорит Митя, и вот перед ними возникают два длинногривых коня. Один конь — это Зорька, второй конь — это взрослый ее жеребенок. Он тоже гнедой, только во лбу у него белая звезда.
И лейтенант садится на Зорьку, Митя на жеребенка, и они мчатся. Они даже не мчатся, они — летят. Они несутся над зеленым лугом, над пшеничным полем, над макушками тихих сосен, а под соснами школа и рядом с ней широкие ворота.
Кони опускаются на тропинку у самых ворот, пофыркивают, помахивают головами, а на воротах белое полотнище и на нем голубыми, очень большими буквами написано: «Привет тебе, Митя Кукин!»
— Это от тебя, Николай Иванович, мне привет? — спрашивает Митя Бабушкина, и лейтенант отвечает:
— От меня, Митя, от меня… Я теперь тебе всегда буду присылать приветы, всю жизнь!
Митя засмеялся во сне, задел откинутой рукой Сашу. Тот во сне тоже улыбнулся и вдруг произнес громко, сразу на трех языках:
— Шарман! Вери велл! Май-о-о!
Филатыч посмотрел на спящих мальчиков и, словно поняв Сашины слова, по-русски добавил:
— Верно, сынок, верно. Все хорошо, что хорошо кончается. Потом вспомнил недавний разговор, с усмешкой покачал головою.
— То-ва-рищ Филатыч… Товарищ, да еще и Филатыч! Ну, надо же такое сказать…
Он причмокнул на Зорьку:
— Но, Зоренька! Но, милая! Топай скорее… Товарищи проснутся, поди есть захотят.
И Зорька затопала скорее, она тоже торопилась к дому.
Гитлеровцы хвастливо заявили на весь мир, что война будет молниеносной, даже точно расписали в своих планах, в каком городе когда им быть. Киев они полагали захватить 10 июля 1941 года и бросили на штурм столицы Советской Украины огромное количество войск и танков, в два раза больше, чем было у ее защитников.
Но советский народ и его доблестная армия мужественно обороняли город. 90 тысяч жителей Киева и Киевской области вступили в народное ополчение. Готовилось комсомольское и партийное подполье, 160 тысяч киевлян строили оборонительные укрепления вокруг города.
