Тут напрашивается вывод о сновидческой природе фото, о родстве его изобразительного ряда с подкорковым испарением ночного бреда, моделирующим реальность по тончайшим, как нервные клетки, духовным чертежам, прописывающим ее не в химической реакции, а глубже, в совести. Смотрит на нас как совесть, которая, оказывается, обладает (может обладать) столь же сильной щелочной реакцией, что и проявляющие вещества. Леди Макбет не может уничтожить кровавое пятно, негатив преступления схоронен за пределами так называемого здравого смысла, потому что кровавые отпечатки разошлись по всем каналам сознания, и фотография уничтожила пилота, выполнившего приказ командования, как ненужного свидетеля.
Наталия Гордеевна, тетя Таля, завуч музыкальной школы, где работает Лариса, преодолевает новое время силой своего презрения. Наталия Гордеевна могла судить о нем по музыке. Музыка, как растревоженный муравейник, становилась все более рыхлой и доступной для проникновения в нее модуляций с навязчивым иностранным акцентом, хромающей гармонией и распоясавшимся диссонансом, все потащилось куда-то вбок, вкривь и вкось, в сторону эха... Черный диск вращал вместе с задумчивым голосом Монтана венгерские и новочеркасские события, скрипела своими раздвоенными, как змеиное жало, перьями литература, один державный гимн по утрам, как голосистый золотой петушок на спице, удерживал в своем горле горошину исторического времени... Все серьезное сделалось добычей легкой музыки. Из полей уносится печаль. Из души уходит прочь тревога...
